Тёмный Восход - Азат Туктаров

Делать было нечего, и ёмкость была возвернута её изначальному владельцу.

Тот опустошил всё до дна, вылив в огромный бокал все остатки. После чего долго присматривался через него к окружающей действительности.

Она, действительность, была и скудна, и скучна одновременно. Даже сквозь прекрасное венецианское стекло с потемневшей иностранной кровью.

Вампир Клычков расстроенно крякнул и поднёс бокал ко рту. Мощными тремя глотками, с шевелением кадыка на кряжистой шее он выпил сию чашу до дна. Затем поставил бокал на пол около кота.

Тот задрал от удивления голову и хвост вверх. Старый вампир с удовлетворением посмотрел на него и опять откинулся в своё кресло. Андрей Андреевич закрыл глаза и минуту сидел обездвижено.

— Продолжить, что ли?! — затем спросил он. И, не дождавшись ответа, заговорил…

Всегда приятно вместе с каким-нибудь старым закадычным другом провести время. Можно не спеша разговаривать, приправляя речи глотком испытанного веселящего напитка.

Особенно хорошо лёжать в уюте и безопасности у его ног. Или в другом прекрасном месте неподалёку. Кот Мотолыжников всегда холил и лелеял в себе такие безмятежные желания. Но друзей в силу своего мерзкого характера не имел.

Он всегда вредил и интриговал!

За это его изгнали из Ордена Кровавого Заката. После продолжительного расследования и распутывания хитросплетений эпизодов, накрученных злобным котом,

Всё случилось в подземных криптах, вблизи разрушенного бенедиктианского монастыря около деревушки Сент-Аманде-Коль среди лесов Перигора.

В те времена Семён Мотолыжников имел другое труднопроизносимое имя.

Ради чего наш кот подменил перстень «Вечное солнце заката» старейшему члену Ордена он и сам не ведал. Почти слепой старик не уловил разницы дрожащими пальцами.

Перстень был почти тот же, но из простого золота с прекрасным рубином. Семён то ли хотел украсть его, то ли выпендриться перед монахом Бенедиктом. Ныне усопшим врагом своим, гонявшем кота метлой и крёстным знамением почём зря.

Только виз-за выходки блудного Семёна Мотолыжникова Орден лишился покровительства самого Лорана Красного, одного из восемнадцати прямых потомков Каина Серебряного.

Обряд не желал совершаться! Положенного не происходило! Сколько ни крутил обезумевший от стыда и укора чести древний вампир на своём заскорузлом пальце фальшивое «Вечное Солнце заката». Тьма не сгустилась, молнии не сверкнули, и день не сменился ночью!

Слухи о скандале разлетелись всюду. Во все филиалы и подразделения. Когда они достигли ушей самого Лорана, тот разгневался не на шутку.

Сначала Великий Наследник хотел разогнать несчастный Орден. Но затем постановил виновника отыскать, наказать! Ордену же постановил отработать сей недосмотр и беспечность увеличением подати в два раза.

И правда, зачем опустошать столь плодородные места! Кто-то из конкурентов всё равно появится на освободившейся территории.

Наглого Мотолыжникова вышвырнули из Ордена вон, на свободные хлеба. Много времени с тех утекло, но неприкаянная кошка-кот ничуть не изменился. Желая искушённым и чёрным сердцем всем добра, Семён приносил бесконечные беды и несчастия фактом своего появления.

«Жизнь бобра — как старая плотина!» — думал тем временем Ниофан, глядя мрачно в воду, — «Если в трёх местах течёт, то долго не продержится…».

Он предавался унынию и размышлениям от неудовлетворённости и одиночества на берегу славной реки Мазихи.

«Странное дело, не дают!» — Ниофан в задумчивости грыз неторопливо попавшееся ему под лапу высохшее бревно.

«То ли я с изъяном, то ли девки все пуганые…!» — в голове у него застряла картинка, где он страстно обнюхивал и пытался тереться о бобриху Иллирию. Та вздумала в одиночестве всплыть неподалёку от Ниофана сегодня пополудни.

Но и тут не сложилось! Иллирия сначала не оказывала особого сопротивления. Но затем расширила свои маленькие глазки от ужаса и быстро-быстро исчезла с места возможного сладострастия. Видимо, узнала по запаху, кто перед ней так вертится и могуче чихает. Опять не повезло!

— Вечер добрый, — мягкий голос влился в уши утомлённого переживаниями бобра.

Грызун оторвался от древесины, поднял голову и принюхался.

Недалеко от него вытянулось по земле живое существо неопределённого вида и пола. Огромные фиолетовые глаза излучали дружелюбие и любовь.

Они находились на большой круглой голове с длинными усами. Голова, в свою очередь, торчала вверх из лежащего на боку, вытянутого и покрытого шерстью персикового цвета тела.

Сзади вздымался, подрагивал и с щелчком укладывался обратно на землю длинный хвост. Неизвестный зверь не был похож на хищника, но Ниофан на всякий случай подобрался ближе к воде.

— Вы бобёр?! — наугад спросил кот Мотолыжников. Натуральная воспитанность взыграла в нём. Адское животное принялось нараспев выводить вежливые вопросы и сентенции.

— Впрочем, вижу, что бобёр, а не какая-нибудь капибара, — проявил осведомлённость Семён. Он решил, что перед ним всё-таки искомое существо и угадал!

Мяукающий оратор принялся за своё любимое и ритуальное дело — он начал убалтывать!

— Народец вы, как я вижу, работящий и усердный. Звёзд с небес не хватаете, но дела делаете правильно и со смыслом. Только искание в вас есть, такое бесконечное искание, что аж дух захватывает, — понёс котище.

— Вот ты кто? — вдруг спросил нежданный пришелец у вконец ошалевшего бобра. Ниофан не разобрал ни слова из мяуканья Мотолыжникова. Но придвинулся поближе к вялотекущей воде и зашмыгал в смятении чёрным носом.

Кота как будто прорвало! Ему в ответах вовсе нужды не было. Он приподнялся, приосанился, отставил в сторону правую лапу и продолжил свою околесицу:

— Ты хозяин здешней жизни. А понимаешь ли ты это?! Конечно, нет. Оттого, что тёмен ты, работящ, но тёмен.

— И семейка твоя не просвещённая, и отцы, и праотцы твои в темноте умственной жили. Как могли, как умели, как прадеды их наущивали, и всё такое…!

— Но ты оглянись, — котяра обвёл лапой темнеющее в вечерних лучах окружающее пространство. Из него торчали неровные кусты и кривые берёзы. Тут и там на земле валялись стволы деревьев.

— Оглянись, родной. С моими мозгами да твоими …эээ, зубами и лапами мы же здесь всё устроим не хуже, чем там, на их заграничных Лазурных берегах.

Наконец, Ниофан уловил тон речей Мотолыжников. В нём шевельнулось что-то. Он вдруг ощутил, что всё вокруг не просто так.

Слишком сладко мяукал неизвестный зверь в опустившейся на землю вечерней тишине. Всё умиротворилось, и деревья, и речка, и даже поваленные на берегу стволы. Бобру стало казаться, что мир внимает невесть откуда взявшемуся оратору и замирает от его взмахов.

Да, они, бобры, жили, как умели. Строили плотины, запасали кору, делали ходы. Но никто ведь не говорил, что можно иначе. Что есть способ по-другому жить!

— Цени жизнь, бобёр, — разливался над просторами реки Мотолыжников, — свободную и несвободную. Этот мир создан несправедливым, и он таким