Рассказы 42. Цвета невидимки - Александра Разживина

Замершие работники тут же начали оживать, перешептываться. У-у-у! Неблагодарный, ненасытный народец! И ведь никто из них не сказал: «Что вы! Батюшка-хлебодержец и так угощает нас больше, чем мы заслуживаем, благодарим тебя, добрый гость, но не надо нам этого…» Придется теперь и на них еду переводить. Только-только вернувшийся приказчик уже не то белел, не то зеленел – видимо, тоже все понял – и пока Хранитель Мудрости не предложил еще чего-нибудь огорчительно затратного, хлебодержец с поклоном указал на двери дома:

– Будьте же сегодня нашим гостем!

Дважды просить не пришлось, но когда Хранитель Мудрости начал подниматься по ступеням, у хлебодержца дыхание сперло от ужаса. Ему показалось, что какая-то псина – откуда она только взялась? – запуталась в складках одеяния Мудреца: пестрый хвост мелькнул среди переливающихся живых звезд. «Невозможно!» – хлебодержец удивленно моргнул, наваждение растаяло.

Никаких собак на крыльце, разумеется, не было.

* * *

Мудрец, вопреки всем слухам, оказался очень разговорчив и совершенно не угрюм. Приветствуя приближенных хлебодержца, в том числе и самого Саженца, он был учтив и как будто искренне счастлив новым знакомствам. Капитану охраны он долго тряс руку, хозяйку дома назвал очаровательной пышечкой, не обделил добрым словом и старших рабочих, которых хозяин решил пригласить за стол.

Когда дело дошло до бесед, мнение о нем у приказчика только улучшилось. Хранитель Мудрости сразу поставил на место переписчика. С тех пор как этот Берег вернулся из большого университета, так почитал себя первым всезнайкой, всюду влезал, всех поучал, и как же отрадно было видеть его теперь бледным и потерянным.

– Звезды – это огромные тела… – медленно мычал он, как будто совершенно разучился говорить.

Мудрец, сидевший на подушках широкого кресла, всплеснул руками, и звезды на его чудном наряде задрожали, точно могли не удержаться и слететь на пол.

– Что за абсурд! Огромные тела? Звезды же ма-лень-ки-е! Это очевидно. С каких пор люди перестали верить собственным глазам? Вот скажи, – он повернулся к господину хлебодержцу, – какие они, звезды?

– Маленькие, – со знанием дела ответил хозяин.

– Вот именно! – Мудрец погладил бороду, улыбаясь. – Половина звезд – это дыры в черном пологе, которым на ночь застилают землю от солнца. Другая половина – это древний небесный народец. Они сидят там, смотрят сверху вниз. Вечно выискивают, чего бы украсть. А, что тут рассказывать! Вы все об их ремесле, должно быть, хорошо наслышаны…

Но был в Мудреце и один весомый недостаток. Не успевали принести с кухни новое блюдо, как оно начинало стремительно исчезать. Ел гость за троих. Оно и понятно, младший бог есть младший бог, и все-таки некоторое милосердие и умеренность в этом вопросе ему бы очень пошли. Разве годится объедать щедрого хозяина, устроившего такой славный прием? Хранитель Мудрости не замечал печали хлебодержца, что уж там говорить о волнении его простого приказчика, и один за другим уплетал – именно уплетал, иначе и не скажешь – куски козьего сыра, пироги, цыплят, запеченных с травами, не жалел моченые яблоки и вяленую рыбу. Приходилось то и дело отправлять слуг за добавкой, чтобы стол не пустел.

Иногда дела становились совсем плохи: приканчивая очередной кувшин вина, Мудрец мог вдруг потереть усы и объявить, что надо бы подать работникам еще чего-нибудь в честь столь замечательной выпивки. Поначалу Саженец еще пытался подсчитывать все нежданные расходы, но скоро прекратил это бесполезное и огорчительное занятие.

Вот на стол подали жареную утку, Хранитель Мудрости немедленно накинулся на нее; лицо, обрамленное сединами, сделалось задумчиво-мечтательным. Но если он и хотел потребовать новых угощений для толпы во дворе, то не успел – хозяйка заговорила первой:

– Позволите ли спросить, Хранитель Мудрости?

Гость закивал, попадая бородой в тарелку.

– У нас здесь места дикие, далекие от трактов, и жизнь совсем тихая. Что привело вас в нашу долину?

– О-о! – Мудрец указал на нее обглоданной утиной косточкой. – Признаюсь, очаровательная пышечка, я забрел сюда совершенно случайно. Я странствую, собираю… ну… мудрости и всякие человеческие словесные упражнения, чтобы сберегать их и бессмертить. Понятное дело, для бессмертия подходит не все, но если песенка или история достойные и забавные, то…

– А стихи? – спросила хозяйка, подавшись вперед.

– И стихи тоже. А что? Пишет их кто у вас?

– Ну, немного, – потупился хлебодержец.

– Он скромничает, – возмутилась хозяйка.

– Был бы рад послушать.

Саженца немедленно отправили в кабинет за сборником. Вернувшись, он с благоговением передал книжицу хлебодержцу, тот кивнул, а потом вопросительно посмотрел на гостя.

– Прошу вас, – Хранитель Мудрости откинулся на спинку кресла, кажется, наконец-то позабыв о еде.

Иногда в доме хлебодержца устраивались весьма приличные вечера. На них съезжались богатые земледельцы, торговцы, даже ученый люд, вроде Берега, только по-настоящему ученый, – и все равно разума их и образования не хватало, чтобы в полной мере оценить чужой талант.

Саженец всегда наблюдал одну и ту же картину: уже после десятого стихотворения гости начинали шептаться, а то и вовсе говорить вслух, и чтения сами собой сходили на нет. Но Хранитель Мудрости недаром звался Хранителем Мудрости. Он слушал внимательно.

Время шло, за окном стемнело, в обеденном зале зажгли больше ламп. Саженец уже в третий раз подал хозяину воду, тот осушил стакан одним долгим глотком и покосился на Хранителя Мудрости. Хранитель Мудрости с охотой закивал, мол, продолжайте, и добрый хлебодержец, уже изрядно осипший, продолжал.

Только когда прозвучал последний стих, добытый этим утром, почти вырванный из лап неблагодарного мальчишки и, надо сказать, прочитанный очень эффектно, с этаким широким жестом, гость выпрямился в кресле, вытер выступившие на глазах слезы, громко высморкался в широкий рукав, распугав несколько созвездий, и повторил строчки откуда-то из середины сборника:

– Но если в поле есть покой, земля, меня навек укрой, своею грубою рукой…

Хранитель Мудрости легко встал, будто и не съел за вечер столько еды, что и для десятерых здоровенных мужиков было бы чересчур, подошел к хлебодержцу, принял из его рук книгу, как великую ценность, пролистал тонкие страницы:

– Что тут говорить? Весьма и весьма трогательно. В наш дикий век так мало осталось мастеров слова, которые стремятся защитить и возродить дивное стихоплетское искусство. Замечательная смелость! – Он живо повернулся к хозяйке: – А как вы находите стихи нашего дорогого хлебодержца? Как, по-вашему, хорошо ли он пишет?

– Он пишет дивно, – ответила она с гордостью.

Хранитель задал этот же вопрос капитану, переписчику, спросил даже у старших работников. К счастью, никто из них не посмел делать непочтительных, нелепых, а главное, совершенно неуместных теперь критических