Легенды старого города - Юрий Бровченко

пламенный свет, маня подойти поближе. Свет излучали шесть свечей, расставленных на гигантском пне, чьи размеры были настолько внушительны, что я мог с уверенностью сказать: из него можно было вырезать полноценный чайный стол. Помимо свечей на древесной поверхности находились раскрытый фолиант, пожелтевший от времени, и бледный свёрток.

Пока я разглядывал открывшееся моему взору зрелище, кот подбежал к стоящему возле пня старику и принялся тереться о его ноги.

– Молодец, мой мальчик. Привёл нашего гостя, молодец, – просипел Зайцев, и только сейчас я обратил на него внимание и заметил, что теперь на нём была надета не старомодное пальто с шарфом, а спускавшаяся до самых пят мантия цвета окружающей нас ночи.

Я смотрел на всё происходящее, словно во сне. Один только вид, представившийся мне, поражал своей нереалистичностью и наигранностью, однако вскоре мне пришлось больно усомниться в своём легкомыслии.

Старик подошёл и, взявшись за моё плечо, как-то торжественно и в то же время заговорщически и зловеще прошептал:

– Как вы, друг мой, можете видеть, все приготовления завершены. Прекрасная ночь! В полную луну Он наиболее благосклонен к подношениям. Как я обещал, вы узрите, насколько легко можно получить желаемую власть. Пойдёмте, друг мой, всё уже готово!

С этими словами он повёл меня прямо к мрачному пню, от которого, мне казалось, веет неприкрытой враждебностью и нечистотой. Я не сопротивлялся. Моя воля настолько ослабла, словно я стал сторонним наблюдателем происходящего.

Старик подвёл меня ближе к пню. И в момент, когда я в очередной раз глянул на поверхность пня, меня проняла холодная дрожь. Старая древесина была покрыта тёмно-багровыми, почти чёрными, пятнами, от которых мне сделалось не по себе. Шесть свечей, что я видел издали, оказались расставлены не в случайной последовательности – они были систематически поставлены в небольшие окружности, венчавшие пиктограмму, начертанную бликующей алым жидкостью. И в центре этого нечестивого рисунка лежал раскрытый истёртый временем фолиант. Только сейчас я смог разглядеть, что и его страницы, и его обложка были сшиты из кожи существа, которое, я молюсь за верность своих суждений, при жизни являлось обычной свиньёй. Книга лежала раскрытой, видимо, на последней заполненной странице, и от того, что я увидел, мои зубы застучали в предчувствии страшного. В последней строчке я узнал начертанное каллиграфическим извилистым почерком, но всё ещё знакомое имя – моё имя.

Однако это оказалось не концом. В разы мне сделалось хуже, когда я вгляделся в лежащий рядом свёрток и не мог не признать в нём человеческого ребёнка. Малыш лежал запеленатый и глядел широко раскрытыми глазами на подходящего старика, и в голубых бездонных глазах его читался неподдельный ужас. Но малыш не кричал и не бился в истерике, словно некая противоестественная сила держала его в своих цепких смертоносных объятиях.

– Я вас всему обучу, друг мой. Передам вам все знания, познакомлю вас с самой Бездной. Да не дрожите вы так! Всего одна жертва, одна подпись – и мы с вами станем служить одному Господину. Что ж вы медлите, друг мой?! Не вас ли манила эта сверхъестественная сила, эти могущественные обряды?

Мы подошли к самому пню. В мою руку упёрлась деревянная рукоять. Я опустил взгляд, и моё сердце бешено застучало. Прокля́тый колдун протягивал мне искривлённый ритуальный нож, недвусмысленно вещая:

– Всего лишь один удар. Уверяю вас, друг мой, его с лихвой хватит, чтобы это крохотное тело испустило дух, отдав свою душу нашему Хозяину. А вы в это время хватайте перо и чертите свою подпись в жертвенном томе. Я уверен, Господин будет благосклонен к своему новому последователю. Да что вы не берете кинжал?! Перед вами не ваш сын и не сын вашего знакомого, а всего лишь случайный беспомощный ребёнок! Никто не заставляет вас даже его есть, так что вы тянете?

В моих глазах промелькнул холодный ужас. Старик, должно быть, заметил это, потому как его зловещий взгляд изогнулся в недоумении и разочаровании.

– Вы… Вы до сих пор не поняли? Та самая жареная нарезка, что вы так расхваливали этим ужином…

Я больше не мог себя сдерживать. Отвратительный ком подступил к моему горлу. Меня обуял неудержимый страх и отвращение, и я непроизвольно сделал два шага назад. В тот же самый миг лицо колдуна сделалось по-дьявольски ужасающим. В нём читались гнев и презрение, направленные всецело на меня.

– Я в вас разочарован. Я ожидал от вас больше решимости и стремления, но вы оказались ничтожны и слабы. Видимо, мне придётся сделать всю работу за вас. Я сам усыплю ребёнка, а вы хватайте перо, сучок, – да хоть собственным пальцем ставьте свою роспись!

Старик развернулся в сторону пня и перехватил нож, держась теперь за рукоять. Чёрный кот вскочил на пиктограмму и вперил свои ядовитые сузившиеся от нетерпения глаза, предвкушая кровавую расправу. Присущая всем котам дьявольская черта играться с жертвами, после чего хладнокровно кончать их – не для утоления голода, а из сатанинского удовольствия, – особенно остро ощущалась именно в этой ночной твари.

Зайцев поднял руку. Прямо над ребёнком нависло сверкающее искривлённое лезвие, и в глазах малыша мне показались слёзы. Старик замахнулся, кот протяжно мяукнул, приблизившись вплотную к несчастной жертве, и…

Я больше не мог оставаться в стороне. С меня будто спала пелена наваждения. Позабыв на миг про сковывающий меня ужас, я, не раздумывая, бросился вперёд и толкнул в бок не ожидавшего помехи колдуна. Я не рассчитывал силы, все мои мысли были лишь о спасении ребёнка. Старик буквально отлетел от моего удара, скрывшись во тьме окружающей нас ночи. И как только его мантия, колыхаясь, исчезла из вида, до моих ушей донёсся отчаянный крик человека, находящегося на волоске от смерти, постепенно удаляющийся и закончившийся глухим стуком упавшего тела.

На мгновение воцарилось безмолвие – ощутимое и тягучее, которое разорвал звонкий голос чёрного кота. Однако это был не вой питомца, потерявшего хозяина. В этом голосе не было ненависти и желания разобраться со мной. В протяжном мяуканье я услышал то, от чего я лишился последней нити, связывающей моё сознание со здравомыслием, потому что в звуках, что издавало это адское отродье, я услышал злорадный бездушный смех, словно сам Сатана покинул свои нечестивые владения, чтобы посмеяться надо мной, и в этом смехе я слышал лишь одно: «Убил! Убийца!»

Потеряв остатки разума, я схватил всё также бездвижно лежащего ребёнка и со всех ног бросился в ту сторону, с которой меня привела злополучная тварь. В ушах у меня стоял голос адского отродья, и, сколько бы я