В погоне за камнем - Артём Март

Тогда старейшина вместе со своими родственниками и семьёй Карима остался во второй комнате гончарского дома. Судя по всему, они там молились все вместе. Я слышал тихое, едва уловимое бормотание сквозь разделявшую комнаты занавеску.

Лишь после моего напоминания Чеботарев распорядился выйти на связь с заставой и приказать организовать конвой. Сейчас, в этот самый момент, за нами должна была ехать заставская Шишига, чтобы забрать Стоуна и тело Забиуллы.

Я сидел на табурете у стены в первой комнате, которая, судя по всему, была мужской. Передо мной на низком столике стояла пиала с водой — я так и не сделал ни глотка.

Чеботарев ходил из угла в угол, нервно затягиваясь сигаретой. Он курил одну за другой, и в комнате уже было не продохнуть. Керосиновая лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени.

Он остановился, резко затоптал окурок о подошву сапога и повернулся ко мне.

— Селихов. Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло?

Голос его дрожал — от злости, от страха, от бессилия. Я видел, как подрагивают его пальцы, когда он доставал новую сигарету.

— Ты просто игнорируешь мои приказы. Любые, — продолжал он, зло и нервно. — Сегодня ты не выполнил ни одного! Ты… ты действовал самовольно, игнорируя все мои распоряжения!

Я поднял на него взгляд. Сказал спокойно, без вызова, но твёрдо:

— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, кого мы сегодня взяли? Знаете, кто этот человек?

Чеботарев с трудом прикурил. Обжёгся догоревшей до самого хвостика спичкой и, чертыхнувшись, выкинул ее в угол. Кажется, эта мелочь стала для него последней каплей.

Чеботарев взорвался. Он подскочил ко мне, навис всей своей не слишком внушительной фигурой. Его лицо пошло красными пятнами.

— Я знаю⁈ Я ничего не знаю! Я знаю только, что на меня ляжет вся ответственность! За труп, — он ткнул пальцем в сторону двора, — за этого, — кивок в сторону, где держали Стоуна, — за переполох в кишлаке! А ты… ты всем скажешь, что просто действовал по обстоятельствам! Так⁈

— Мы взяли Вильяма Стоуна, — проговорил я безэмоционально, холодно, — бывшего специального агента ЦРУ. Бывшего резидента пакистанской ISI, участвовавшего в организации операции «Пересмешник», если вам что-нибудь говорит это название.

Пятна на лице Чеботарева как ветром сдуло. Теперь он побледнел. Сглотнул, округлив глаза, ставшие немногим меньше чайных блюдец от удивления.

— Чего?.. — проговорил он, отступая на два шага. — Селихов, ты головой ударился?

— Не верите мне, — пожал я плечами, — поверите КГБ, которые непременно явятся сюда, как только вы доложите о том, кого поймали.

Чеботарев медленно, очень медленно отвернулся. Потом отошёл к противоположной стене. Долго искал взглядом, куда присесть. Наконец тяжело опустился на какие-то подушки. Прижался спиной к стене. Когда начальник заставы провёл ладонью по лицу, я заметил, как дрожит его рука.

— Ты думаешь, я не хочу как лучше? — тихо проговорил он глухим, хрипловатым голосом. — Думаешь, мне нравится тут сидеть и гадать, что правильно, а что нет?

Он замолчал. Я молчал тоже. Только смотрел на него.

Он вдруг снял фуражку. Приложил ладонь ко лбу. Потрогал его, будто бы ощупывая, нет ли где-нибудь в нем дыры.

— Я ведь не сюда хотел… — проговорил он. — Я в академию готовился, в штабную работу. Офицером-воспитателем. У меня семья в Москве, дочка маленькая. А тут… война, горы, эти кишлаки… Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что сегодня ошибусь. Что из-за моего решения кто-то погибнет.

Он поднял голову. В свете коптящей керосиновой лампы его лицо казалось старым, измождённым. Глаза блестели — то ли от желтоватого света, то ли от чего-то другого.

— Это ты, Селихов, знаешь, что делаешь. У тебя чутьё, опыт… А я — я бумажная крыса, которую засунули не в ту дыру. И теперь каждый мой шаг может стать последним для моих же людей.

Я смотрел на него. На этого сгорбленного, измождённого человека, в котором не осталось ничего от командира. Только страх и усталость. Смотрел и думал о том, что благо все бойцы остались во дворе. Никто не видит немой, тихой истерики Чеботарева, который, по всей видимости, сломался раньше, чем смог повидать настоящую войну.

Я заговорил негромко, но каждое слово старался вбить чётко на своё место, как вбивают гвозди:

— Товарищ старший лейтенант. Вы здесь. И отсюда никто не уедет, пока война не кончится. Вы можете бояться — это нормально. Но показывать свой страх подчинённым — нельзя. Потому что они на вас смотрят. И если вы колеблетесь, они начинают сомневаться. А сомнения на войне убивают быстрее пули.

Я помолчал. Чеботарев тихо проговорил:

— Я всегда, с первого дня здесь, на заставе, знал, что не подхожу для этой службы… Я…

— Подходите или нет, это уже не важно, — покачал я головой. — Выбора у вас нет. Тихонько отсидеться не выйдет. От вас зависят люди. Зависят их жизни. И вам придётся принимать решения. Даже если они ошибочные. Но вам придётся. Потому — принимайте. Вас этому учили. И отвечайте за них. Как сегодня.

Чеботарев поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не злость и не обида. Удивление. И… Может, благодарность?

Он молчал долго. Потом, наконец, открыл рот, чтобы что-то сказать. И не успел.

Дверь скрипнула. В комнату заглянул пограничник — молодой боец из тех, что пришли вместе с Чеботаревым. Его я не знал. Лишь видел пару раз на заставе, и то мельком. И тем не менее лицо у него было растерянное.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик… Там это… — проговорил он негромко.

Чеботарев медленно обернулся к бойцу.

— Ну? — проговорил он негромко. — Что там? Докладывай.

Боец сглотнул. Его кадык дёрнулся.

— Пленный… этот, американец… Он просит поговорить с товарищем прапорщиком. Говорит, дело есть. Важное.

От автора:

* * *

Дорогие читатели! Решил выкатить вам внеочередную проду в свой выходной. Буду рад, если вы найдете время написать под этим, а так же 14 томом свой комментарий. Ну и, конечно, ставьте лайки и добавляйте 15 том в библиотеку. Приятного чтения)

Глава 4

Пусть солнце закатилось не так давно, темнота во дворе стояла плотная, хоть ножом режь. Керосинка из приоткрытой двери сарая бросала жёлтое пятно на утрамбованную землю, но до дувала свет не добивал.