Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

пёс. Последние пять лет прикрывал солигорских ополченцев, следил, чтобы не разбегались при виде орденских разъездов. Крупных сражений не видел, но вроде толковый. Из тех, кто попадает, куда целится.

Два Магистра. Белорусские княжества, которые до сих пор с трудом расставались с каждым обученным воином, отправляли своих лучших. Разгром Конрада подействовал на них сильнее, чем месяцы переговоров. Победа доказала, что вложения окупаются, и князья торопились застолбить своё участие, пока Бастион ещё не взят. Опоздавшие к штурму останутся без места за столом переговоров.

— К утру, — повторил я. — Хорошо. Значит, успеют до начала.

Данила посмотрел на меня, и его тёмные, глубоко посаженные глаза задержались на моём лице на секунду дольше обычного. Он понял, что я уже определился с планом.

Роговолодов некоторое время ехал молча, и я заметил, что он держит на луке седла развёрнутый лист, придерживая его левой рукой. Карта. Старая, пожелтевшая, истёртая на сгибах до полупрозрачности. Я подъехал ближе и увидел план Минского Бастиона: стены, ворота, корпуса, улицы. Карте было лет двадцать, не меньше, и она несла на себе следы трёх рук.

Самые ранние пометки, сделанные мелким и аккуратным почерком, шли вдоль внешнего периметра. Кто-то методично отмечал состояние укреплений, толщину стен, расположение ворот, указывал слабые участки кладки, которых, вероятно, давно не существовало. Поверх этого почерка лёг другой, размашистее, с пометками о маршрутах патрулей и расположении казарм. Третий слой, самый свежий, принадлежал самому Даниле. Его грубоватые, резкие штрихи обозначали подступы, мёртвые зоны, направления возможных ударов.

Три поколения Рогволодовых планировали штурм, который ни один из них не мог осуществить.

Князь в изгнании перехватил мой взгляд. Не свернул карту, не убрал и не смутился. Его обветренное лицо с перебитым носом оставалось спокойным.

— Дед начал, — сказал он ровно, глядя на дорогу впереди. — Отец продолжил. Мы с тобой закончим.

Я кивнул. Добавлять было нечего.

Мы ехали молча какое-то время. Колонна растянулась по дороге, и я слышал топот сотен ног по утрамбованной глине, позвякивание снаряжения, скрип колёс повозок. Привычные звуки армии на марше. Раньше я различал их ушами. Теперь я чувствовал их иначе.

Воинская связь проявлялась ненавязчиво, фоновым гулом, к которому я прислушивался весь день, стараясь понять границы нового дара. Императорская воля была мне хорошо знакома. Я владел ею в прежней жизни и вернул здесь, в муромском святилище. Голос командира, подчиняющий волю и придающий храбрость. Инструмент, освоенный до рефлекса.

Воинская связь была другой. В прежней жизни у меня не было ничего подобного. Она пришла из белорусского круга мегалитов, и я только начинал нащупывать её возможности.

Ощущение напоминало… Пожалуй, ближе всего подходило сравнение с собственным телом. Я не думаю о положении каждого пальца, чтобы поднять руку. Я просто знаю, где рука. Знаю, сжат кулак или раскрыт, устала мышца или полна сил. Так и с армией. Общий тонус подразделений был фоном, который не требовал усилий для восприятия. Мой корпус, шедший впереди, ощущался размеренной усталостью, приглушённой решимостью и тянущей болью от раненых, вплетённой в общий ритм. Белорусские ополченцы, замыкавшие колонну и державшие фланги, несли в себе иной оттенок: злую нетерпеливую энергию, которая подгоняла шаг, несмотря на натёртые ноги и тяжесть оружия. Они шли к Минску, как идут к должнику с накопившимся счётом, который пора было предъявить. Для моих бойцов это была кампания. Для белорусов — давняя месть, наконец получившая возможность исполниться.

Я попробовал сфокусироваться. Мысленно «потянул» за одну из нитей, направив внимание к гвардейцам Федота, шедшим в авангарде. Ощущение приблизилось, как участок карты, на который навёл увеличительное стекло. Я почувствовал их настроение плотнее, отчётливее. Собранность, привычная для опытных бойцов дисциплина, притупившаяся горечь потери семерых товарищей, которая ещё не переросла в скорбь, потому что некогда скорбеть. Кто-то среди них испытывал глухую боль в колене, и я ощущал этот отголосок, смутный, будто вспоминаешь чужой сон. Я не знал, кто именно хромает, не мог определить лицо или имя. Только направление, только общее состояние.

Затем я расширил восприятие обратно, и сотня гвардейцев снова растворилась в общем потоке. Голова слегка ныла от усилия. Сфокусированная «настройка» требовала концентрации, и если прислушиваться к каждому отряду по очереди, усталость накапливалась.

Я потянулся дальше. За пределы марширующей армии. На северо-восток, к гарнизонам, оставленным для обороны моих земель. И они отозвались. Тускло, приглушённо, словно через толстое стекло, но отозвались. Угрюм, Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Ровный, спокойный фон караульной рутины, без тревоги, без напряжения. Тысячи километров расстояния не обрывали связь, а лишь размывали её, превращая в далёкий, едва различимый гул. Этого хватало, чтобы знать главное: мои города живы и не атакованы.

Ограничения проступали так же отчётливо, как и возможности. Я не слышал мыслей, не видел глазами бойцов, не мог передать через связь ни приказа, ни слова. Односторонний канал восприятия, а не средство коммуникации. Для приказов оставались амулеты связи, магофоны и гонцы. Я также не ощущал ничего за пределами своей армии. Враг оставался невидим. Рыцари в Бастионе, ливонский корпус на марше — связь молчала о них. Зато я мог вычислить врага косвенно: если мои бойцы вступят в бой, я почувствую, откуда идёт давление, раньше любого доклада.

Самым ценным оставалось другое. Если где-то дрогнет строй, если начнётся паника, если на любой из моих гарнизонов обрушится удар, я узнаю мгновенно. Каменный круг под монастырём дал мне то, чего не даст ни один амулет: я больше не мог быть застигнут врасплох. Ни здесь, в белорусских лесах, ни за тысячу километров, в Угрюме.

Остаток дневного марша я провёл, чередуя привычные командирские обязанности с осторожным изучением связи. Проверял дальность, пробовал фокусироваться на разных подразделениях, учился отфильтровывать фоновый шум. К вечеру голова гудела, виски сдавливало ощущением, похожим на то, что бывает после долгих часов за картой при тусклом свете. Дар требовал привычки, а привычка приходит только с практикой.

Когда авангард остановился на ночлег у переправы через неширокую речку, до Минского Бастиона оставалось меньше половины дневного перехода. Федот выставил охранение, Ленский расположил роты вдоль берега, Данила послал своих дружинников в разведку к подступам города. Я сидел у расстеленной на земле карты, прижав углы камнями, и в мерцании светокамня прикидывал варианты штурма. Бастион с его массивными стенами из серого камня, заводскими корпусами и казармами. Неизвестное количество рыцарей внутри, аналогично непонятное количество гражданских. Утром к нам подойдёт конное подкрепление с двумя Магистрами.

Варианты множились, перекрещивались, отсеивались. Я отмечал углём позиции артиллерии, направления атак, возможные слабые участки обороны. Минск оставался Бастионом, и забывать об