Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

этом не следовало. Тридцатиметровые стены из бетона, усиленного рунными контурами, массивные стальные ворота с двойными решётками. Полвека орденской оккупации законсервировали город на технологическом уровне середины прошлого столетия: ни автоматических турелей, ни современных систем наблюдения, ни того арсенала, которым сегодня располагала Москва. Рыцари, презиравшие технологии, не модернизировали оборону, а магический купол, если и поддерживался, то усилиями орденских магов, а не штатных генераторов. Однако бетон и руны никуда не делись. Стены не рассыпались за пятьдесят лет, ворота не проржавели насквозь. Штурмовать Бастион в лоб, даже устаревший и законсервированный, было бы дорогим удовольствием. Мне требовалось найти способ обойти стены, а не пробивать их.

Завтра я проведу полноценную рекогносцировку и соберу командиров на совет. А пока достаточно было знать одно: Бастион я возьму.

* * *

Небо раскололось пополам.

Федот стоял посреди поля, задрав голову, и не мог пошевелиться. Ноги вросли в размякшую глину, автомат висел на плече бесполезным куском железа, а глаза отказывались моргать, потому что каждую секунду наверху происходило то, от чего невозможно было отвести взгляд.

Два человека дрались в небе. Федот помнил их обоих на земле, ещё недавно: один в знакомом камуфляже, скрывающем Реликтовый панцирь, другой в зачарованных латах с фламбергом наперевес. Там, наверху, от людей в них уже ничего не осталось.

Конрад висел в центре грозового облака, раскинувшего чёрные крылья от горизонта до горизонта. Молнии били не вниз, а горизонтально, веером, десятками одновременно, прошивая воздух белыми ветвящимися трещинами. Каждый разряд взрывал землю внизу, выбрасывая фонтаны комьев и щебня. Гром не стихал ни на секунду, слившись в сплошной рёв, от которого закладывало уши и вибрировала грудная клетка. Ветер закручивался в спирали, срывая верхушки деревьев на опушке, разбрасывая обломки повозок и волоча по полю тела, которые ещё минуту назад были живыми. Волосы Федота стояли дыбом от статического электричества, металлические пряжки на разгрузке искрили, покалывая кожу сквозь ткань.

Прохор поднялся навстречу этой буре на какой-то чудесной силе. Куски породы кружились вокруг него, складываясь в броню, рассыпаясь от молний и складываясь заново. Там, где каменная оболочка лопалась, под ней проступал матовый металлический слой, по которому электрические разряды скользили и гасли. Прохор ответил ледяным вихрем из меча, и Федот увидел, как спираль морозного воздуха врезалась в грозовое облако Конрада, превращая влагу в лёд. Осколки градин величиной с кулак обрушились на поле, впиваясь в грязь рядом с окопами.

Архимагистры столкнулись. Каменный кулак размером с повозку врезался в стену спрессованного ветра, и ударная волна разошлась кольцом, пригибая траву к земле на сотни метров вокруг. Федот упал на колени, прижимая ладони к ушам. Рядом кто-то кричал, не слышно кто. Земля содрогалась от каждого удара, и Бабурин чувствовал толчки всем телом, от пяток до затылка, словно стоял на крышке барабана, по которому колотили изнутри.

Конрад рассёк воздух фламбергом, и электрический разряд прочертил дугу в полнеба, выжигая полосу на облаках. Прохор ушёл вбок, и взмахом меча отбросил старика назад сквозь его собственную тучу. Гранд-Командор выровнялся, зарычал и обрушил три смерча одновременно, закрутивших воздух с такой силой, что Федот видел, как с земли поднимаются камни размером с голову и уносятся ввысь.

Обычный человек не должен обладать такой силой. Мысль появилась в голове Федота отчётливо, как надпись на стене. Он смотрел на две фигуры, висевшие в небе на расстоянии броска копья друг от друга, и понимал, что между им самим и ними лежит пропасть такой глубины, что у неё не было дна. Всё, чему его учили в Перуне, все улучшения Зарецкого, усиленные мышцы, обострённые рефлексы, сотни часов на стрельбище и в тренировочных залах не значили ровным счётом ничего перед тем, что творилось над головой. Случайный осколок каменной брони Прохора, прилетевший с неба, убил бы Федота так же легко, как его убила бы молния Конрада. Муравей между двух жерновов. Не боец, не командир, не охотник из Угрюмихи — просто комок плоти, которому повезло стоять достаточно далеко от эпицентра.

Конрад ударил последним заклинанием, спиралевидным столбом сжатого воздуха и молний, от которого загудела земля и лопнули бы стёкла в половине зданий Угрюма. Прохор исчез вспышкой и появился за спиной старика. Федот не видел, что произошло дальше, потому что буря схлопнулась, как лопнувший пузырь, выбросив волну горячего воздуха, сбившую Бабурина с ног.

Тучи разошлись. Прохор опускался на землю, и за его спиной облака расплавились в чёрное стекло, хлынувшее вниз обсидиановым дождём на остатки орденского строя. Федот лежал на спине и смотрел, как тысячи стеклянных осколков падают с неба, отблёскивая на солнце, и каждый осколок нёс с собой смерть.

Потом поле стало тихим. Слишком тихим.

Федот встал и побежал. Он знал, куда бежать: к восточному склону, где третий десяток держал фланг, когда рыцарская конница прорвала позицию. Ноги вязли в глине, колени не гнулись как надо, и Бабурин бежал, проваливаясь по щиколотку, падая, поднимаясь и снова падая.

Первого он нашёл у перевёрнутого пулемёта. Лицом вниз, затылок разбит ударом булавы. Молодой парень из-под Владимира, двадцать два года, женился перед самым походом. Федот знал его имя. Знал, что жена беременна. Знал, что парень боялся темноты и стеснялся этого перед товарищами.

Второй лежал в трёх шагах правее, с обгоревшей гортанью. Заклинание прожгло горло насквозь. Рыжеватый крепыш из деревни на полпути к Покрову, который варил лучшую кашу во всей гвардии и никогда не жаловался на тяжёлые переходы.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Федот падал на колени рядом с каждым, переворачивал, искал пульс, не находил и бежал дальше. Шестой. Седьмой. Семеро гвардейцев, погибших у монастыря. Он помнил каждое лицо, каждое имя, каждую привычку.

Он побежал обратно, к первому, потому что вспомнил, что не проверил как следует. Может, парень ещё дышал. Может, если бы Федот прибежал на минуту раньше, успел бы зажать рану. Может, если бы расставил людей по-другому, рыцарь с булавой пришёлся бы не на этого мальчишку, а на Ермакова, у которого реакция быстрее, и Ермаков успел бы уклониться, и парень из Владимира вернулся бы к беременной жене.

Тело лежало на том же месте, неподвижное, остывшее. Рядом с ним появилось ещё одно. И ещё. Федот поднял голову и увидел, что поле усеяно телами в знакомых доспехах из Сумеречной стали, и все они лежали лицом вверх, глядя в пустое небо открытыми глазами. Не семеро. Нет. Бабурин считал, загибая пальцы, сбивался, начинал заново. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Семьдесят семь.

Семьдесят семь лиц, которые он знал по именам. Семьдесят