Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Я опустился на табуретку. Она скрипнула, угрожая развалиться подо мной.

Внутри что-то оборвалось.

Это был не просто шок. Это было осознание масштаба катастрофы. Я привык к пространству. К высоким потолкам, к воздуху и свету. Моя гардеробная была больше, чем вся эта конура. Моя ванная комната стоила дороже, чем весь этот дом вместе с жильцами.

И вот я здесь. Заперт в теле неудачника, в квартире, которая душит своей убогостью.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не жалости к себе, нет. Брезгливости. Животного, первобытного отвращения к этой среде обитания. Макс Викторов, акула бизнеса, человек года по версии РБК, сидел на шаткой табуретке и смотрел на клеёнку с подсолнухами.

— Сука, — прошептал я.

Слово повисло в воздухе, смешиваясь с гудением холодильника.

Мне захотелось заорать. Разнести эту кухню, разбить этот чертов телевизор, вышвырнуть бутылку в окно вместе с табуреткой.

Но я сидел неподвижно. Тридцать секунд. Ровно столько я дал себе на панику и отчаяние. Это позволительная роскошь. Больше — нельзя. Больше — это уже капитуляция.

Я глубоко вздохнул, втягивая ноздрями запах бедности. Выдохнул.

Взгляд изменился. Муть в глазах улеглась, уступив место калькулятору.

— Ладно, — сказал я вслух. Голос разрезал тишину квартиры. — Хватит сопли жевать. Инвентаризация. Что имеем?

Я встал. Я больше не был гостем. Я был антикризисным управляющим, который зашёл на объект перед банкротством.

Первым делом — телефон. Посмотрев на разбитый «Самсунг», разблокировал экран графическим ключом (буква «Г», какая ирония).

Приложение «Сбербанк Онлайн» грузилось мучительно долго. Кружок крутился, крутился…

Наконец, цифры высветились на экране.

Баланс: 12 347,50 ₽

Двенадцать тысяч. Полторы сотни долларов. В той жизни не хватило бы и на один ужин или поход в спа.

— Богач, — хмыкнул я.

Теперь наличка. Память Гены подсказала тайник. Комод в комнате, верхний ящик, правый дальний угол.

Я прошел в комнату, выдвинул ящик. Трусы, свернутые комками, носки. Сунул руку в кучу белья и вытащил один носок. Серый, махровый, с дыркой на пятке.

Внутри шуршало.

Я вытряхнул содержимое на диван.

— В носке, Карл. В носке, — прокомментировал я, глядя на смятые бумажки. — Сейф уровня «Форт-Нокс».

Пересчитал. Тысяча, две, три… еще мелочь сотками.

Итого: 4 200 рублей.

Негусто.

Я вернулся на кухню. На холодильнике, прижатая магнитиком в виде краба из Анапы, висела пачка квитанций. Я снял их, пробежал глазами по цифрам. Красные штампы «ДОЛГ» кричали с каждой бумажки.

Свет, газ, вода, капремонт (за который в этом доме, видимо, только молятся).

Сложил в уме.

37 420 рублей.

Я хмыкнул.

Двенадцать плюс четыре — шестнадцать. Долг тридцать семь.

Баланс: минус 20 873 рубля.

Я банкрот. Даже хуже. Я — минусовая величина.

Я подошел к окну. Там, за грязным стеклом, где-то далеко, за тысячами километров и десятками границ, лежали мои счета. Мой холодный кошелек с биткоинами и эфиром на три с половиной миллиона долларов. Мои акции. Мой автопарк.

Всё это было. Оно существовало в этом мире, в эту самую секунду.

Но между нами стояла стена не из кирпича, а из невозможности. Я не знал паролей. Вернее, помнил их, но не мог ввести. Двухфакторная аутентификация. Биометрия. Face ID, который не узнает эту опухшую ряху. Отпечаток пальца, который не совпадет с мозолистыми подушечками Гены.

Я был самым богатым человеком в этом городе по знаниям и самым нищим по факту.

В этом теле, в этой квартире, с этим паспортом на имя Петрова Геннадия Дмитриевича, я был никто. Пыль под сапогами мироздания.

— Ничего, — тихо сказал я, глядя на темный двор. — Мы и не из такой задницы выбирались, Гена. Ты просто не умел играть. А я умею.

Я повернулся к холодильнику и решительно распахнул дверцу. Нужно оценить продовольственные резервы. Война войной, а обед по расписанию.

Глава 3

Первая ночь в новой шкуре началась с обыска. Я чувствовал себя вором в собственном доме — хотя какой он, к чертям, собственный? Тридцать три квадратных метра чужого уныния.

На комоде, под стопкой счетов за коммуналку, лежала папка-файл. Мутная, заляпанная чем-то жирным. Я вытряхнул содержимое на диван.

— Ну, давай знакомиться, Геннадий Дмитриевич, — пробормотал я, разглядывая паспорт.

Фотография 2007 года. На меня смотрел пацан с дурацкой челкой и взглядом теленка, которого ведут на убой, а он думает, что это экскурсия. Дата рождения: 12.03.1989. Тридцать семь лет. Всего на пять лет младше меня настоящего, а по ощущениям — будто этот организм прожил три жизни, и все неудачные. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

Я отложил паспорт. Дальше шло водительское удостоверение. Категории B, C. Хоть здесь не соврали. Права были потертые, уголок отклеился. Видно, часто доставал, показывая гаишникам. Благо теперь всё есть в госуслугах.

Свидетельство о расторжении брака. Четырнадцатое ноября прошлого года. Свежак. Годовщина скоро. Надо будет отметить — купить самую дешевую водку и вылить в раковину. Символизм, мать его.

Трудовая книжка. Я пролистал страницы. Последняя запись — два года назад. «Индивидуальный предприниматель». А дальше — тишина. Пустота. Белая пустыня безработицы.

И, наконец, конверт. Обычный, почтовый, без марок. Внутри лежал свернутый вчетверо лист бумаги.

Свидетельство о смерти. Копия.

«Курочкин Алексей Николаевич».

Я замер. Кто это?

В мозгу снова щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор старого автомата. Воспоминание ударило под дых, выбив воздух из легких.

Черный дым. Едкий, сладковатый запах пластика. Я — то есть Гена — ползу по полу гаража, закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» — ору я, но голоса нет, только хрип. В подсобке, за железной дверью, тишина.

Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала.

В груди развернулась черная дыра. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина поднялась из самых темных глубин подсознания Гены, затопив меня с головой. Она была физической свинцовой жижей, которая заливала горло, не давая дышать.

Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришел ночевать в сервис. А проводку замкнуло.

«Я убил его», — эта мысль билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он смотрел в потолок.

— Твою мать… — прохрипел я, оседая на диван. Пружина впилась в бедро, но я даже не заметил.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь отделиться от этого чувства. Я — Макс Викторов.