Таксист из Forbes - Ник Тарасов

class="p1">— Да, — выдохнул я, с трудом проталкивая воздух в легкие. Казалось, я вдохнул её страх, и он осел у меня на языке привкусом металла и лекарств. — Полный бак… Френч-Дог и кофе. Крепкий.

Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Я видел её спину, худые плечи под жилеткой. И чувствовал этот липкий комок беды, который она носила в себе.

Что у неё случилось? Кредиторы? Парень бросил? Больна мама? Маньяк преследует?

Я не знал. Но я чувствовал вес этого камня. Он теперь лежал и в моем кармане.

Я забрал стаканчик, и перекус в бумажном пакете, стараясь не коснуться её пальцев — боялся, что меня снова коротнет.

— Спасибо, — буркнул я и поспешил к выходу.

Свежий воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Я сел в машину, хлопнул дверью и несколько секунд просто сидел, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза Гены смотрели на меня с испугом.

— Ну ты и попал, Макс, — сказал я своему отражению. — Ты не просто попал. Ты встрял по полной.

Я сделал глоток обжигающего кофе. Дешевая робуста.

Вкус новой жизни.

Я завел мотор. Пора домой, в Серпухов. Нужно разобраться с этим «интерфейсом», пока он не свел меня с ума. И заодно выяснить, что там у Гены с кредитами.

Потому что если я теперь чувствую чужую боль, то свою я должен чувствовать вдвойне. А злость — это отличное топливо. Получше девяносто второго.

Поворот на Чехов мелькнул в свете фар унылым призраком.

В этот момент в голове щелкнуло, будто кто-то переключил слайд в старом диапроекторе.

Вспышка была яркой, до рези в глазах. Снег, слякоть, крыльцо ЗАГСа. Марина смеется, запрокинув голову. На ней дешёвая белая шубка из искусственного меха, который уже через месяц сваляется в колтуны, но сейчас она кажется себе королевой. Я — то есть Гена — держу бутылку «Советского» шампанского. Пластиковый стаканчик треснул в руке, вино льется на манжету пиджака, но нам плевать. Мы счастливы. Мы верим, что впереди — только светлое будущее, свой дом и куча детей.

«Дураки, — подумал я, возвращаясь в реальность мокрой трассы М2. — Какие же вы были клинические идиоты».

Воспоминание погасло, оставив после себя привкус кислого дешевого вина и какой-то тоскливой, щенячьей нежности. Этот Гена любил её. По-настоящему, без всяких брачных контрактов и проверок службой безопасности. И пролюбил он её так же искренне.

Стрелка спидометра дрожала на ста десяти. «Шкода» шла на пределе комфорта, подвеска гремела на стыках, жалуясь на жизнь.

Впереди показался пост ДПС. Обычная будка, скучающий инспектор с палочкой.

Щелк. Новый слайд.

Я стою у капота, дождь хлещет за шиворот. Инспектор — толстый мужик — лениво заполняет протокол. Превышение на сорок километров. Штраф. Гена в уме лихорадочно пересчитывает бюджет на месяц. Если заплатить сейчас, со скидкой, то не хватит на новые свечи зажигания. А если не менять свечи, машина будет жрать бензин как не в себя. Замкнутый круг нищеты. Он стоит, униженно кивает, мнёт в руках шапку и чувствует себя маленьким, ничтожным винтиком, который вот-вот сорвёт резьбу.

Я машинально сбросил скорость до разрешённых девяноста. Рефлексы тела работали быстрее, чем мой аналитический ум. Гена боялся власти. Любой. Даже вахтёра на шлагбауме. Я скрипнул зубами. Придётся выжигать из себя это холопство калёным железом. Макс Викторов открывал двери министерств ногой, а не кланялся каждому сержанту.

Километровые столбы мелькали за окном, как страницы чужого, плохо написанного дневника. Каждый поворот, каждая вывеска «Шаурма 24», каждая яма на асфальте отзывались внутри эхом чужой памяти. Здесь он пробил колесо. Тут подвозил пьяную компанию, которая не заплатила. Там, в лесополосе, жарил шашлыки с друзьями, когда ещё были друзья.

К городу я подъезжал уже выжатый, как лимон. Чужая жизнь давила на плечи бетонной плитой.

Серпухов встретил меня темнотой, разбавленной желтушным светом фонарей. Навигатор уверенно вёл к цели, хотя подсознание и так знало дорогу. Улица Ворошилова, дом 17.

Вот она. Пятиэтажная панельная хрущёвка. Швы между плитами замазаны чем-то черным, похожим на гудрон. Окна разномастные: у кого-то пластик, у кого-то — старые деревянные рамы, заклеенные на зиму бумагой.

Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно.

Вышел из машины. Холодный ноябрьский ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Я поежился в тонкой куртке Гены.

Подъездная дверь была металлической, крашеной в ядовито-синий цвет, который местами облупился, обнажая ржавчину. Домофон пискнул жалобно и пропустил меня внутрь.

В нос ударила смесь кошачьей мочи, старой сырости и переваренной капусты. Так пахнет безысходность, которая приходит не с возрастом, а с отсутствием денег. Этот аромат въедается в стены, в одежду и даже в кожу. Макс Викторов забыл этот запах двадцать лет назад. Он думал, что навсегда.

Ноги сами несли на третий этаж. Ступеньки выщерблены, на площадке между вторым и третьим валяется окурок и рекламная листовка «Деньги до зарплаты».

Я остановился перед оббитой дерматином дверью. Номер 37, цифра «7» висит на одном гвозде, покосившись.

Рука нырнула в карман, пальцы нащупали связку ключей. Никакой кожи ската, никакого серебра. Дешёвое кольцо и брелок из мягкого пластика с логотипом «Газпром» — явно халявный сувенир с заправки.

Ключ вошёл в скважину с трудом, сопротивляясь. Замок был один, самый простой, китайский «паук». Такой вскрывается скрепкой за три секунды. Или выбивается плечом.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Щёлкнул выключателем.

Лампочка под потолком, без люстры, просто на проводе, вспыхнула тусклым светом, озаряя мои новые владения.

Тридцать три квадратных метра.

Я стоял в узком коридоре, прислонившись спиной к двери, и смотрел.

Обои в мелкий, тошнотворно-розовый цветочек. У потолка они отошли и свернулись в трубочку, обнажая желтую штукатурку. Линолеум вздулся пузырями, протёртый до черноты у порога.

Справа — комната. Диван-книжка неопределенного бурого цвета. Пружина с правой стороны торчала наружу, как ребро у голодной собаки. Напротив — тумба из ДСП, а на ней — «король» этой квартиры. Телевизор «Самсунг», тридцать два дюйма. Единственная вещь, которая не выглядела так, будто её достали с помойки. Пульт лежал рядом, замотанный в полиэтиленовый пакетик.

Гена берег пульт. Чтобы кнопочки не стёрлись.

Я прошел на кухню. Пять шагов — и ты упёрся в плиту.

Холодильник «Индезит» рычал, как раненый зверь, вибрируя всем корпусом. На столе — клеёнка с узором из подсолнухов, вся в порезах от ножа. Две табуретки. Одна кривая, под ножку подложена сложенная газетка.

На подоконнике чах, умирая долгой и мучительной смертью, какой-то несчастный кактус. Рядом с