Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Женщины — пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.

А девушка… Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо — белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце — только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.

Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один — молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали — громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.

— … и, главное, легкая такая, падла, — голос рябого долетал до нас сквозь ветер. — Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась — живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился — на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.

Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях — изобразил умирающую жертву.

— Вот так! — закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. — А мы стояли и корчились от смеха.

Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.

Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда — и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.

— Шварц, — голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. — Идем. На поезд опоздаем.

Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.

Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.

— Эй, герр офицер! — крикнул вслед рябой. — Гутен морген! Ха–ха–ха!

Я сжал зубы так, что скулы заболели.

— Не смей, — тихо, но очень отчетливо сказал Петр. — Не смей, Игорь. Ты понял?

— Понял, — выдавил я.

Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много — мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.

— Шушера подзаборная, тараканы, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. — На малине таких голыми руками давят.

Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.

— Я давно хотел спросить тебя, Петя… — сказал я, когда мы отошли метров на двести. — У тебя изредка такие словечки проскакивают… Откуда ты их знаешь?

— Это уголовный слэнг, пионер. Так называемая «Феня», — усмехнулся Валуев. — Я же не с рождения в органах служил. В детстве был беспризорником, полстраны объехал. Потом в банду попал, на подхвате был, на шухере стоял. В четырнадцать лет меня поймали и определили в школу–интернат имени Достоевского. Там из меня нормального человека сделали. Кинокартину «Путевка в жизнь» смотрел? Вот почти как там. Ладно, это длинная история, потом как–нибудь расскажу. Вон уже вокзал показался.

Привокзальная площадь оказалась довольно оживленной. Несколько десятков немецких солдат и парочка офицеров, четверо гражданских с чемоданами, похожих на чиновников из администрации. Вход в вокзал — длинное желтое здание с колоннами — охраняли два рядовых в касках и гефрайтер с автоматом на боку.

— Документы, битте, — строго глянув на нас, произнес автоматчик. Мы предъявили «зольдбухи» и отпускные удостоверения. Гейфрайтер лениво глянул, козырнул и посторонился, пропуская внутрь.

Внутри вокзала было тепло. Пахло углем, табаком, эрзац–кофе из цикория и чем–то кислым — похоже, что тушеной капустой. Зал ожидания был полон. Немцы сидели на скамьях, читали газеты, курили. Местные жались в углах, на чемоданах и узлах.

Мы прошли к расписанию. Поезд из Германии в Минск должен был прибыть через сорок минут на второй путь. Мы прошли к кассам, снова предъявили удостоверения и получили посадочные талоны в вагон второго класса.

— Есть время, — сказал Петр, оглянувшись по сторонам. — Перекусим?

— Давай.

В буфете было накурено так, что можно было вешать не только топор, но и еще парочку столярных инструментов. Мы взяли два стакана эрзац–кофе и две булки с повидлом. Сели за столик у окна, откуда был виден перрон.

Петя молча жевал булку, запивал кофе, рассеянно глядел по сторонам. Я смотрел, как за окном грузят какие–то ящики в товарный состав. За соседний стол уселся немолодой мужчина в дорогом шерстяном костюме и длиннополом сером пальто. С собой он принес местный кофеек, но, попробовав, и скривившись от отвращения, пить не стал, а развернул газету и принялся усиленно делать вид, что читает. А сам косился на посетителей буфета.

— Что задумался, Шварц? — вдруг спросил по–немецки Валуев.

— Считаю, — ответил я. — Я считаю.

— Чего?

— Дни. Когда вернемся в фатерлянд.

Петя хмыкнул.

— Мы пришли в эту дикую страну, чтобы убить всех этих русских свиней и захапать их дома и пожитки. И пока не сделаем этого, я домой не вернусь! — пробурчал Петя.

К счастью, скоро пришел наш поезд, состав из разноцветных пассажирских вагонов, дополненный платформами с охраной перед паровозом и парой теплушек в хвосте. Мы зашли в вагон второго класса — с деревянными лавками, обитыми коричневым дерматином, и печкой–буржуйкой в углу. В вагоне было тепло и накурено.

Свободных мест оказалось немного — почти все лавки занимали военные и чиновники в штатском. Под потолком плавали густые сизые облака табачного дыма, сильно пахло потом и дешевым одеколоном. В конце вагона, у окна, я заметил двоих. Молодой фельдфебель с круглым румяным лицом и оберлейтенант постарше, худощавый, с аккуратными усиками. Они сидели напротив друг друга, и рядом с ними пустовало два места.

— Разрешите? — я подошел к ним и показал на свободные места.

Фельдфебель вскинул голову, увидел лейтенантские погоны, и лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— О, конечно, герр лейтенант! Прошу вас, прошу! — Он даже привстал, будто собирался уступить мне место у окна, но сразу плюхнулся обратно. — Садитесь, пожалуйста. Здесь свободно, мы никого не ждем.

Оберлейтенант тоже кивнул, чуть более сдержанно, но с явным уважением во