Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

и сразу задрожали от холода. Я расстегнул рюкзак, достал аккуратно свернутую немецкую форму. Серо–зеленое сукно, жесткое от мороза, неприятно холодило пальцы. Лейтенантский мундир сел на меня, как влитой — портной на Лубянке сработал на отлично. Петр натянул форму унтер–офицера из чуть более грубой ткани, шинель, затянул ремень.

— Сапоги не жмут? — спросил он, внимательно оглядывая меня.

— Нормально, — я потопал ногами. Хромовые сапоги, сшитые по мерке, были на размер больше, чтобы можно было надеть толстые шерстяные носки — ведь большая часть времени, отведенного на выполнение задания, приходилась на зиму.

Суконные шапки–кепи мы надели, чуть сдвинув набекрень — так носили фронтовики. На шею — шарфы–токи, на руки — перчатки. «Парабеллумы», наше «штатное оружие, уложили в кобуру с левой стороны, как это было принято у фрицев. В карман брюк Петя спрятал 'Вальтер» ППК, а я проверенный «Браунинг Хай Пауэр» с магазином на тринадцать патронов.

Документы, «зольдбух» на имя лейтенанта Вернера Шварца, командира взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии, и отпускное удостоверение, выписанное в госпитале Лиды, положил в нагрудный карман мундира, рядом со справкой о ранении.

— Вроде бы всё в порядке, — Валуев тщательно проверил мой внешний вид и остался довольным. Я тоже внимательно осмотрел напарника и лишних деталей, могущих выдать нас, не обнаружил.

— С богом, Петя!

— Мы же комсомольцы, у нас нет бога! — хмыкнув, медленно произнес Валуев.

— Похоже, дружище, что «русский бог» существует, иначе почему мы до сих пор живы? — улыбнулся я.

Мы закопали унты и комбинезоны в самом дальнем углу сарая и, осмотрев через щели в стенах окружающую местность, осторожно выбрались наружу. Холодный воздух обжег лицо и почти сразу забрался под тонкую шинель.

Дорога в Лиду вела через пустырь, заваленный обугленными досками и кучами битого кирпича. Потом потянулись дома — деревянные, с резными наличниками, но словно неживые. Во дворах чернели горки золы. Возле калиток висели аккуратные фанерные таблички с номерами и фамилиями новых хозяев, написанных готическим шрифтом. На столбах белели наклеенные объявления на немецком и русском: «За укрывательство евреев — расстрел», «За неподчинение приказам комендатуры — расстрел», «За нахождение на улице без пропуска после наступления комендантского часа — расстрел».

Город просыпался. Но люди попадались редко. Идущая навстречу женщина в ватнике и рваном платке, увидев нас, вжалась в стену, отвернулась, замерла, боясь дышать. Мальчишка лет десяти в огромных, явно отцовских, валенках, испуганно шмыгнул в первую попавшуюся калитку. Старик с палочкой перешел на другую сторону улицы, стараясь не поднимать на нас глаз.

— Как привидения, — тихо сказал Петр. — Ходят и боятся вздохнуть.

— Довели людей, суки фашистские, — ответил я так же тихо.

Мы вышли на более широкую улицу. Но и здесь особого «благоустройства» не наблюдалось — та же разруха и забвение. Снег, как мне показалось, не убирали с начала зимы, только протоптали узкие тропинки вдоль заборов. Сугробы высились чуть ли не метровые, грязные, с вмерзшими в них окурками, конским навозом, мусором. Мы свернули к госпиталю. Здание бывшей гимназии — трехэтажное, из красного кирпича, с высокими окнами — стояло на пригорке. Над входом болтался флаг с красным крестом на белом поле. У крыльца курили два немолодых солдатика в грязных белых халатах — видимо, санитары. Они лениво козырнули, увидев офицера.

— Где здесь канцелярия? — спросил я, имитируя саксонский выговор.

— Второй этаж, налево, герр лейтенант, — ответил санитар. — Только там нет никого. Время раннее, они раньше девяти утра на службу не приходят.

— Вот как, — я, сделав вид, что растерян, обернулся к Петру, но тот только пожал плечами. — Ладно, зайду попозже.

Санитары переглянулись.

— А чего вы хотели, герр лейтенант?

— Сослуживца ищу! Лейтенанта Фрица Брауна. Может видели — он невысокий блондин, ранение в голову?

— Вроде бы видели такого, — санитары снова переглянулись. — Но у нас тут множество народа лежало, всех не упомнишь. Вам в канцелярии точно скажут. Подойдите через пару часиков.

— Увы, камрады, нет у меня этих часиков, — вздохнул я. — Скоро поезд, еду на фронт.

— Так у нас тут все так. Лежат, лежат, а потом — раз, и на восток! — с извинительной интонацией сказал санитар.

Я грустно кивнул, делая вид, что разглядываю фасад, на самом деле запоминая детали: главный вход, два боковых, окна подвала зарешечены, пожарная лестница с торца, запущенный садик за покосившимся штакетником. Петр подошел ближе, и, вертя в пальцах портсигар, небрежно спросил со своим швабским акцентом:

— А столовая у вас где?

— Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, — охотно ответил санитар. — Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.

— Сигареткой не угостите? — спросил Петя. — А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.

Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.

— Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!

— Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! — сказал я. — Удачи вам, камрады!

— Удачи на фронте, герр лейтенант! — санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

Мы пошли к вокзалу — местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили — на случай расспросов в контрразведке.

До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды — деревянные прилавки под навесами — стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.

Но не они заставили меня замедлить шаг — посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много — почти десяток. И на каждой висели тела.

Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.

На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.

Мужчины — раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства — в таком виде несчастный напоминал еврея с