Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

— Серый… Ты это… если на дело собрался… может, принесёшь чего? Хоть червонец. Не себе прошу. Домой. Мы ж родители всё-таки. Мать вон на тряпках в жэке горбатится, я ящики таскаю как ишак. А толку? Копейки. Государство давит, начальство давит, жить не на что… Ты парень взрослый уже. Помог бы.

Я чуть не рассмеялся. Вот оно. Родительское напутствие. Не «не связывайся», не «береги себя», не «ты куда собрался». Принеси денег. Хоть укради, хоть ограбь, хоть голову кому проломи — только принеси.

— Помог бы? — переспросил я. — А вы мне, когда помогли?

Отец отвёл взгляд.

— Началось… Сейчас опять старое поднимешь…

— А что, не поднимать? — я шагнул к нему. — Напомнить, как ты меня табуреткой в двенадцать лет по спине приложил за то, что я две пустые бутылки не донёс? Или как мать мои ботинки поменяла на водку у соседа? А это был январь вообще-то, я потом до апреля в драных кедах в мороз по снегу ходи! Или как вы мою стипендию тянули до копейки, а потом рассказывали, что «на еду пошло»?

— Не ври! — вскинулась мать, но как-то неуверенно. — На еду тоже шло!

— Ага. На жидкую.

В комнате стало тихо. За окном снова орали пацаны. Уже злее.

— Серый! Ты оглох, что ли⁈

Я подошёл к окну, чуть отодвинул грязную занавеску и увидел их. Сява, Кирпич и Хомяк торчали у подъезда. Молодые. Весёлые. Живые. Пока ещё живые. Смотрели вверх, щурились на солнце, пинали камушек, матерились. Не знали, что для них всех этот день должен был стать билетом в один конец.

Я отпустил занавеску и снова повернулся к родителям. Мать первой нарушила молчание. Голос у неё стал жалобный, почти детский.

— Серёж… Ты только не пропадай надолго. А то опять ночь придёт, а тебя нет, я ж с ума сойду…

— Ты? — спросил я спокойно. — С ума? Из-за меня? Не смеши. Ты не мать, ты лярва подзаборная, и переживаешь ты только о том, как бы накатить. Не меня тебе похер.

Она вдруг села на край дивана и закрыла лицо ладонями.

— А что мне делать? — забормотала она. — У меня жизнь такая… Думаешь, я хотела? Думаешь, я мечтала по подъездам с ведром бегать? Или бутылки с твоим отцом собирать? Я тоже человеком была. Нормальным. Платье у меня было крепдешиновое. И туфли белые. Меня на танцы звали. А потом всё… закрутилось… работа, ты, он… Деньги эти копеечные… Я не заметила, как всё провалилось…

Я слушал и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.

Отец шмыгнул разбитым носом.

— Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи — уходишь, что ли?

— Ухожу.

— Надолго?

— Не знаю.

Он почесал грязную шею и осторожно спросил:

— А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.

Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.

Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну — всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.

— Мне?

— Вам обоим. На хлеб. Не на водку, — сказал я. — Хотя кого я обманываю…

Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.

— Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать — меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда — не знаете. С кем — не знаете. Поняли?

Отец сразу насторожился.

— Это чего, тебя искать будут?

— Возможно.

— Менты? — быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.

Они оба не удивились, но испугались. Не за меня, за себя. Вопросов «за что», «что ты натворил» не последовало. Впрочем, я и не ожидал заботы.

— Может, менты. Может, не менты. Вам разницы никакой. И запомните оба. Если я всё сделаю правильно, то, может быть, у меня жизнь будет другой. И у вас заодно.

Отец криво усмехнулся разбитыми губами.

— Эка загнул. Прямо как по телевизору.

— Да нет, — ответил я. — По телевизору врут красивее.

Я шагнул к двери.

— Серый! — окликнула мать. Даже она меня этой собачей кличкой называет, мать… твою за ногу.

Я обернулся. Она смотрела на меня странно. Не как обычно. Без злости, без жадности, без этой вечной мутной похмельной пелены.

— Ты это… поешь хоть чего-нибудь, а? На голодный желудок нельзя.

Я перевёл взгляд на грязный стол, на банку кильки, на засохший хлебный огрызок, на её дрожащие руки. И вдруг понял, что вот это — единственное, чем она вообще умела любить. Криво. Жалко. Через грязь, алкоголь и страх. Но как умела.

— Обойдусь, — сказал я.

Открыл дверь и уже вышел в коридор, когда услышал за спиной голос отца:

— Серый…

Я остановился.

— Ты это… если что… сразу колись, а то искалечат, почки отобьют, а подпишешь всё равно. В тюрьме то оно жить можно, если здоровый…

Я медленно повернул голову. Он сидел у батареи, прижимая к губам грязное полотенце, и смотрел на меня снизу-вверх. И я не сразу понял, что в его голосе не бравада. И не ум. А опыт. Его собственный, пропитый, гнилой, но всё же опыт дворовой твари, которая знала: иногда тюрьма не самое плохое, что может случиться.

— Нет батя, — тихо сказал я. — В тюрьму я не сяду, не в этот раз.

И вышел на лестничную площадку.

Глава 3

На улице был солнечный, жаркий день. Солнце висело уже высоко, приближаясь к полудню. Я сразу пожалел, что не оделся полегче, на лице мгновенно выступила испарина.

— О! Серый! Ты чего там, дрочил что ли, чего так долго?

Мои надежды на то, что ждавшие меня на улице «друзья» потеряют терпение и уйдут по своим делам, не оправдались. Почти вся «гоп-компания» сидела на покосившейся лавочке. Сява щёлкал семечки, смачно сплевывая