Бумажная империя 7. Финал - Сергей Жуков

— Что именно? — удивился я.

— Да вот это всё, — развёл он руками. — Ещё вчерашние враги внезапно становятся твоими союзниками. Никитин рисковал жизнью, чтобы помочь тебе вытащить меня. Теперь Юсупов открыто пишет, что ты — защитник империи, достойный человек, которого незаконно преследуют. Я уже не удивлюсь, если через неделю Император лично принесёт тебе извинения и корзину фруктов.

— Не сглазь, — хохотнул я. — Фрукты ведь могут быть отравлены.

— Ты, кстати, слышал, что Павел Алексеевич вздумал сделать? — спросил Вова.

— О-о-о! — воскликнула Алиса, радостно хлопнув в ладоши. — Как я забыла об этом рассказать!

Я перевёл взгляд с одного на другую:

— О чём?

Глава 3

Зимний дворец

Император был в ярости. Он ходил по кабинету быстрыми, рублеными шагами, как человек, который уже десять раз мысленно казнил всех вокруг, но всё ещё не определился, с кого именно начать.

— Человек года! — зло повторил он. — Нет, вы только подумайте. Это же открытый демарш против меня. И кто? Юсупов? Да он всем обязан Романовым.

Только что до Императора дошли слухи, что в ежегоднике журнала “Времена”, который должен выйти в следующем месяце, собираются объявить Уварова человеком года.

— Да что Павел вообще себе позволяет? Если бы не мой род, то он бы влачил жалкое существование. Издай я закон, запрещающий монополию на информацию, как это сделано во многих странах, его бумажная империя бы пала быстрее Карфагена!

У стены, чуть в тени, стоял его старый доверенный слуга. Он был из тех людей, что при дворе переживают поколения фаворитов, министров и интриганов просто потому, что умеют говорить ровно тогда, когда это действительно нужно.

— Карфаген осаждали три года, Ваше Величество, — почтительно заметил он.

Император резко посмотрел на него:

— Благодарю. Это именно та деталь, без которой я бы не смог пережить сегодняшний день.

Слуга склонил голову, не меняясь в лице:

— Я хотел сказать, Ваше Величество, что империи и императоры куда более стойкие, чем мы привыкли считать. Возможно, вся эта шумиха через время покажется лишь комариным писком.

Александр раздражённо отмахнулся и вновь заходил по кабинету. На самом деле он прекрасно понимал, что никакого закона о демонополизации прессы издавать не станет. В конце концов, монополия Юсупова была выгодна власти. Гораздо проще контролировать одного человека, чем сотни. Этот негласный договор между троном и прессой работал десятилетиями: мы не трогаем его бизнес и закрываем глаза на то, какими методами он давит конкурентов, а он, в свою очередь, не публикует того, чего нам бы не хотелось видеть на страницах газет.

Идеальная схема: удобная, надёжная, выгодная для обеих сторон. Но…

Юсупов решил поставить на ней крест. Более того, он начал выпускать материалы, которые хоть и не содержали прямых обвинений, но по сути били ровно в одно место: Император глуп, предвзят и ошибается.

Конечно, открыто подобного никто не писал. Настолько самоубийц в столице не водилось. Но общий посыл читался слишком ясно. Уваров обвинён ошибочно. Уваров — герой Империи. Благороднейший и честнейший аристократ новой эпохи, которого любит простой народ.

Просто кошмар. Это были уже не статьи. Это были прямые угрозы власти.

— Сегодня “человек года”, а завтра что? — тихо процедил Александр. — Спаситель Отечества? Надежда Империи? Новый голос эпохи?

— Формулировки и правда становятся смелее, — осторожно заметил слуга.

— Смелее? — Император резко остановился. — Они становятся преступными.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл Меньшиков.

Без доклада. Без согласованного визита. Просто вошёл. Впрочем, он делал так не впервые. Вот только отношение Императора к нему уже не было прежним.

— Я надеюсь, у вас есть очень веская причина для подобной дерзости, — ледяным голосом сказал он.

Меньшиков, как всегда, выглядел невозмутимым. Это спокойствие в последнее время бесило Александра чуть ли не сильнее, чем всё остальное.

— Есть, Ваше Величество, — сухо ответил князь. — Я вновь вынужден обратить ваше внимание на то, что Анастасия манипулирует вами.

Император медленно выпрямился.

— Мне плевать, что ты считаешь, — отрезал он. — Она – моя кровь. А нет ничего важнее императорской крови. И если она говорит, что так было, значит так и было.

Меньшиков молчал.

— Ты уже не впервые поднимаешь эту тему, — продолжил Александр, чувствуя, как внутри начинает закипать ярость. — И я хочу, чтобы ты уяснил раз и навсегда: это был наш последний разговор на этот счёт.

Но князь оставался всё таким же спокойным. Ни страха, ни возмущения, ни попытки оправдаться. Словно разговаривал не с Императором, а с равным себе. Это спокойствие было почти вызывающим.

— А я, в свою очередь, знаю о том, что ты без моего одобрения вернул Уварову статус аристократа, — резко сказал Александр.

Меньшиков чуть склонил голову:

— Я действовал в соответствии с законом. Статуса аристократа Уваров был лишён безосновательно. Я всего лишь исправил допущенную ошибку.

Император вскинул голову:

— Хочешь сказать, что это моя ошибка?!

И вот тут он действительно почувствовал это мерзкое, липкое ощущение. То самое, от которого хотелось крушить мебель и отправлять людей в ссылку. Ощущение, будто абсолютная власть перестаёт быть абсолютной. Будто его слово — уже не последний закон, а повод для обсуждения. Для споров. Для чьих-то “исправлений”.

Меньшиков и теперь не дрогнул:

— Я лишь служу на благо Империи. И мой долг – делать это честно и справедливо. Именно этот долг обязывает меня вновь обратить ваше внимание на поведение вашей племянницы.

— Вон, — тихо сказал Император.

Меньшиков не двинулся.

— Вон! — рявкнул Александр так, что даже стёкла в оконных рамах дрогнули.

На этот раз князь молча поклонился и вышел. Дверь закрылась и на несколько бесконечных секунд в кабинете было слышно лишь тяжёлое дыхание Императора.

— Он больше мне не верен, — тихо произнёс Александр.

— Он всегда был верен Империи, Ваше Величество, — осторожно заметил слуга.

Император резко повернулся к нему:

— Именно это меня сейчас и беспокоит.

Он подошёл к телефону и снял трубку:

— Соедините меня со ставкой. Немедленно.

Император барабанил пальцами по столу, чувствуя, как в голове одна за другой складываются неприятные мысли. Меньшикову больше нельзя доверять.