Крымский гамбит - Денис Старый

свете открыто заговорили о том, что раскольников нужно обязательно включать и в военную машину России, и в ее экономику. Что негоже разбрасываться людьми, когда многие податные и потенциально крепостные крестьяне сжигают себя в скитах, сбегают за пределы державы или прячутся в таких дремучих лесах, откуда государственная машина достать их не может.

И в моей ближайшей команде не осталось никого, кто бы сейчас реально выступал за продолжение гонений на старую веру. Может, еще и потому, что вокруг меня полно немцев, а им вообще глубоко безразлично, какими перстами крестятся русские мужики. Их волнует лишь прагматичный расчет: чтобы рекрутов можно было брать чаще и больше, да выбирать парней покрепче и пооткормленнее, если получится привлечь к этому делу еще и раскольников.

Хотя на рекрутчину я бы так радикально не смотрел. Насильно забритый в солдаты упертый старообрядец будет создавать в армии только проблемы.

— Дедушка! — не унимался Петр Алексеевич. — А ты знал, что в Диком поле, у Азовского моря, можно выращивать много хлеба? Так много, что накормить им всю Россию можно! — с восторгом спрашивал он.

Я лишь довольно усмехался. Антиох Кантемир оказался действительно невероятной находкой. Я даже не предполагал, насколько важным винтиком он станет в системе образования и воспитания будущего русского императора.

Молодой, озорной Кантемир не был тем сухим, скучным наставником, который заставлял бы Петра Алексеевича тупо зазубривать материал. Он объяснял всё наглядно, специально заказывал у художников красочные рисунки и карты.

И при этом они много гуляли: уроки часто проходили прямо во время конной прогулки. Так, пока будущему государю было интересно, он жадно впитывал информацию. Причем не под запись, а просто слушая увлекательную историю. Скучные материи легко усваивались, и тут же разговор мог плавно перетечь на совершенно другую тему — даже слегка запретную, вроде бесед про женщин и любовь.

Но не обходилось, конечно, и без зубрежки. Как, например, с таблицей умножения, которую юный государь всё-таки осилил.

А вот у Посошкова стать столь же интересным наставником не вышло. Экономика и сложные хозяйственные расчеты оказались для Петра Алексеевича таким дремучим лесом, что мне еще предстоит крепко поломать голову над тем, как же всё-таки сделать из этого неусидчивого мальчишки адепта экономического развития страны.

Да, общее настроение за столом, конечно, меня радовало. Но то, что лежало у меня на тарелке — не особо. Гречка, тушеная капуста, горох — это всё неплохо, но как же тоскливо, когда ко всему этому великолепию нельзя добавить тройку сочных куриных котлет, отварную грудку или хотя бы пару вареных яиц! На самом деле, свою порцию животного белка я всё-таки получу: когда вернусь к себе в кабинет, мне тайком принесут вареные яйца. Но как же мне претило есть украдкой, словно какой-то воришка!

— Да, на свадьбу твою, Аннушка, прибудет еще и польский король, — как бы невзначай сказал я, но усмешка моя была адресована Морицу.

Да и Анна прекрасно поняла, что не к ней на венчание потащится польский монарх, а прежде всего ко мне на поклон. Ну и, возможно, захочет повидаться со своим незаконнорожденным сыном.

Мориц как хотел закинуть в рот огурец, так во рту с ним и остался, вызывая задумчивость у Елизаветы таким вот видом ее жениха.

Я не просто пригласил Августа посетить Россию. Я отписался ему настолько жестко, что, по сути, поставил ультиматум: если не приедет, то пусть возвращает России все те деньги, которые мой предшественник вливал в него, практически не считая.

Документы эти в моем кабинете, к удивлению, имелись в полном объеме. Сотни тысяч рублей уходили на откровенный шантаж со стороны польского короля! Мол, буду вынужден выйти из Северного союза и, может быть, даже встать на сторону Швеции в войне, если у меня, конечно, не окажется достаточного количества денег. То сто пятьдесят тысяч стрясет, то двести. И при этом Россия остро нуждалась в этих деньгах.

Петр Алексеевич, как я видел из дубликатов писем, изрядно нервничал, призывал союзника с умом тратить русские субсидии. Но где же это видано, чтобы такую халяву тратили на дела, нужные прежде всего России?

Поэтому в письме я не стал тонко намекать, а прямо заявил, что пора бы начать возвращать долги, которые Речь Посполитая имеет перед Российской Империей. И добавил, что расплатиться можно и чем-то другим.

Например, тем, чтобы Курляндия официально вошла в состав России. Не мытьем, так катаньем, но это будет сделано! И это единственное условие, за которое я готов простить своему венценосному «коллеге» то, что он спускал русские деньги на своих бесчисленных любовниц, ставя на амурном фронте такие рекорды, до которых даже моему любвеобильному предшественнику было ой как далеко.

Европейским политикам уже и так невооруженным взглядом должно быть заметно, что именно я выстраиваю. Голштиния де-факто стала вассальным государством по отношению к России. Курляндия пока еще не совсем наша, но влияние Петербурга в ней уж точно не меньше польского. Если к этому всему прибрать в обозримом будущем еще и Восточную Пруссию, то вплоть до датских проливов всё южное побережье Балтики окажется под нашим исключительным контролем.

И даже больше того: ведь та же Голштиния имеет выход к морю с другой стороны, за датскими проливами! При желании можно будет выстроить логистику в обход узкого балтийского горлышка, перегружая товары посуху. Путь из того же Лондона в Петербург, конечно, увеличится дней на пять, но зато эта транспортная артерия станет абсолютно независимой от чужого флота. И это вполне реальная перспектива.

И я видел, что все это возможно. Но… нам бы решить проблему на юго-западе. Татары собирают новый набег. Доколе?

* * *

Глава 3

Лондон.

13 марта 1725 года.

Тяжелые капли холодного лондонского дождя барабанили по мутным стеклам закрытого джентльменского клуба, размывая газовые огни уличных фонарей в грязные желтые пятна. Внутри, в полумраке приватного кабинета, густо пахло дорогим табаком, сыростью шерстяного сукна и застарелым портвейном.

Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк — яростный, непримиримый оппозиционер, ненавидящий всех тех, кто сейчас находился при власти в Англии, — глубоко сидел в кожаном кресле. Обозленный на страну, предавшую его идеалы, и на людей, которые эту страну сейчас представляли, он брезгливым, почти змеиным взглядом буравил человека, сидящего напротив. Человека, который за последние две недели буквально взбудоражил весь Лондон, да и не только столицу Британии.

Точно таким же цепким, холодным и оценивающим взглядом Кардигана изучал и второй джентльмен, тайно прибывший на эту встречу. Это был сэр Мэтью Деккер,