Восхождение Морна. Том 8 - Сергей Сергеевич Орлов

Сейчас передо мной на кровати лежал точно такой же Серёжа. Только вместо боксёрки на нём была фамильная рубаха с серебряной вышивкой, и трясло его не от выигранного первенства области, а от пробудившегося родового огня. Суть, по большому счёту, была одна и та же.

Феликс подтянулся на руках, попытался сесть, не справился с первого раза, сел со второго. Подложил под спину подушку, переждал, пока стенки комнаты перестанут карусельно вращаться вокруг него, и открыл глаза.

Видок у него был, прямо говоря, тот ещё. Волосы прилипли к мокрому лбу слипшимися прядями, рубаха на груди впитала столько пота, что её можно было выжимать, а на щеке каким-то образом красовался свежий порез. Ума не приложу, когда он его вообще получил. По общему впечатлению вылитый утопленник, которого минуту назад вытащили на берег, и он пока сам не решил, рад этому факту или нет.

И при этом он улыбался. И улыбка эта расходилась всё шире, пока он сидел, медленно разглаживал большим пальцем складку на одеяле и собирался с мыслями.

Я смотрел на брата и впервые за всё то время, что находился в этом теле, ловил к Феликсу что-то вроде нормального человеческого уважения.

Ну ведь реально красава.

Пять лет пахал как проклятый. Через тошноту, через ломоту в коленях, через дни, когда нормальному человеку легче повеситься, чем встать с кровати. Через всё то, на чём девяносто девять пацанов из ста ломаются ещё на второй неделе. А он не сломался. У пацана была цель, и он к ней шёл, не сворачивая, не оглядываясь по сторонам и на расслабляясь ни на секунду.

Таких пацанов я в своём зале вычислял на раз. Ходить на красивые тренировки и мечтать о красивых поясах умеет каждый второй, а вот молча работать несколько часов подряд, когда всё уже болит, а сам тренер уже давно ушёл домой — таких единицы. И Феликс был как раз из таких. С виду мажорчик в фамильной рубахе и с уложенными волосами, а под этой обёрткой сидел работяга, который реально пашет.

Так что можно сказать, что парень свой родовой огонь реально заслужил. Правда, есть одно но…

— Знаешь, Артём. Я ведь всегда знал, что получу своё родовое пламя…

Голос ещё садился, и от этого фразы выходили медленные, с придыханием.

— Просто не думал, что это произойдёт так рано.

Я молчал.

— Знаешь, Артём, нам же всё детство говорили, что родовое пламя приходит одно на целое поколение. Один Морн в каждом колене, и всё. И я, если честно, до самой твоей церемонии боялся, что этим Морном станешь ты. Просто по праву старшего.

Он закашлялся и вытер рот ладонью.

— А когда у тебя на церемонии вылез торгашеский Е, я выдохнул. Думал, ну всё, теперь моя очередь. Только знаешь, что самое смешное? Я ведь и после этого боялся. Что огонь пройдёт мимо меня тоже, выберет какого-нибудь двоюродного брата из захудалой ветки, и останусь я с носом. Поэтому и пахал, как лошадь…

Феликс шумно выдохнул.

— Знаешь, Артём, а я ведь тебе даже благодарен. — Он чуть склонил голову. — Ну серьёзно. Пока ты мотался по охотам с собутыльниками, я каждое утро вылезал из кровати и шёл на тренировочный двор. И знаешь, что мне помогало? Ты. Точнее, мысль о том, что я не хочу быть таким, как ты. Полезная, оказывается, штука, братец. Мотивация от противного называется. Очень рекомендую.

Я слушал и молчал. Спорить с человеком, который только что чуть не помер и сейчас наконец-то выговаривает то, что копилось в нём годами, занятие пустое. Пусть выговорится.

— Жаль только, отец сейчас не видит, — сказал он уже без улыбки. — Но это ничего. Я ему сам потом расскажу. Подробно. Особенно про то, что я в одиночку выдержал пробуждение родового пламени…

Он сделал паузу, после чего, как бы невзначай, добавил:

— Когда как его старший сын, не пробудил дар даже с Камнем Истины.

Себастьян на кровати прижал уши и посмотрел на меня. Я качнул головой: молчи. Кот недовольно дёрнул хвостом и отвернулся.

Феликс между тем продолжал. Видя, что я не возражаю, он, кажется, решил, что нашёл наконец слушателя, перед которым можно говорить вслух то, что он годами держал в себе.

— Знаешь, что меня всегда бесило больше всего? — Тон у Феликса стал задумчивым, как будто он сидел сейчас у камина и вспоминал давно прошедшее, а не лежал передо мной с заглушенной печатью. — Я ведь привык к плохому отношению только годам к десяти. К тому, что тебя сажают во главе стола, а меня по левую руку от матери. К тому, что вороного коня отец подарил тебе лично, а мне золотистого, и через Марека. К тому, что лучшие учителя приходили сначала к тебе, а уже потом брались за моё обучение. Я с этим смирился, Артём, и бесило меня совершенно другое. То, что тебе всё это было до фонаря.

Он попробовал развести руками для убедительности, дёрнулся в плече и поморщился.

— Я бы понял, если бы ты этим хоть как-то пользовался. Учился, пахал, рос. Но ты просто брал, что дают, и шёл дальше. Я каждый раз смотрел на это и думал: на твоём месте я бы рвал когтями, а ты сидишь и зеваешь. Вот это меня и…

На этом «и» он, увлечённый собственной речью, забыл, что плечо отдаёт, и снова двинул правой рукой в воздухе. Не широко, коротким хлёстким жестом, какими аристократы подчёркивают слово в светской беседе. И где-то на середине этого жеста рука сама собой замедлилась и… замерла в воздухе.

Феликс смотрел на собственное предплечье.

Я тоже посмотрел.

Рукав у него был распорот по шву, обгорел и съехал, оголив руку до локтя. На этой коже лежал родовой узор. Корень, тёмный и плотный, размером с монету у основания ладони. От корня вверх по руке расходились ветви, доходили до сгиба локтя и ныряли под закатанный край рубахи.

По форме всё было на месте. Только живого в этом узоре было примерно столько же, сколько в картинке из учебника.

У только что пробудившегося огневика ветви на печати живые. Внутри них прямо под кожей светится оранжевым, тускло, едва заметно, но светится. Это магическое пламя идёт по каналам и подсвечивает узор изнутри. У Феликса от этого свечения не было ни искры. Узор лежал плоский, тёмный, ровно того цвета, что и кожа вокруг.