Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

А потом рванул туда, откуда и должны были заходить немцы. После отдыха и сытной еды, сдобренный эйфорией наличия собственных ног, а не протеза, я бежал быстро. Но какие бы чувства меня не захватывали: жажда ли расквитаться с нацистами, убивающими изуверски детей; или радость от молодого и относительно здорового тела, все равно я не забывал о работе и холодном расчете.

Они пошли за мной. Да и не мудрено, ведь я нарочно шумел, как медведь-шатун. Так что началась гонка. Отставание увеличилось, а я то и дело петлял, чтобы не могли взять меня в кольцо.

И скоро я нашел то место, что более всего подходило бы для встречи погони.

Я придирчиво оглядел тропу, оценивая геометрию ловушки. Слева — крутой, осыпающийся склон холма, справа — непролазный бурелом чащи. Горлышко бутылки. Проход между двумя замшелыми валунами был единственным путем. Немцы сунутся именно сюда, им просто некуда деться.

Ну давайте, сволота фашистская. Идите сюда. Еще посмотрим, кто тут хозяин.

Глава 3

Лес между Рогачевым и Жлобиным.

8 мая 1942 года.

Отлично. Идеальный капкан. И трава тут высокая, чтобы спрятать веревку.

Достал из-за пояса трофейную «колотушку», — тяжелую, вытянутую гранату «Stielhandgranate 24». Теперь нужно поставить растяжку, вот только была одна проблема. Если просто дернуть гранату за шнур, она рванет только через пять секунд, ну или чуть меньше, но с задержкой.

Фрицы услышат шипение запала и успеют разбежаться.

А мне нужен мгновенный удар. Но я знал эту «игрушку», изучал в свое время, как и много другого оружия и со времен войны, и в послевоенное время. Да и все там понятно и логично, без каких-то там хитроумностей.

Время сжалось. Я быстро скрутил металлическую боевую часть с деревянной ручки. Достал латунную трубку терочного запала и острием ножа безжалостно выковырял из нее спрессованный пороховой столбик замедлителя. Теперь искра от терки ударит прямо в капсюль-детонатор. Свинтил гранату обратно. Права на случайную ошибку или дрогнувшую руку у меня больше нет. Малейший рывок теперь означал моментальную смерть.

Я жестко, без люфта, прикрутил гранату к узловатому корню у самой земли. Намотал на него один конец растяжки и затянул намертво. Вторую часть нити натянул поперек тропы на высоте голени и закрепил за ствол соседнего дерева.

Ловушка возведена. Малейшее касание — и эти твари даже вскрикнуть не успеют.

Сквозь шелест листвы прорезался чужой, гортанный говор. Уже близко. Очень близко. Я пригнулся к земле и бесшумной тенью скользнул в чащу.

В голове холодным метрономом отщелкивало шаги, высчитывая радиус поражения. Пятьдесят… Шестьдесят… Сто…

Хруст веток под моими ногами тонул в шуме леса, но мне казалось, что я слишком шумно ступаю. Отбежав на безопасное расстояние, я с размаху рухнул в прелую листву за толстым стволом сосны, вдавил тело в землю, приоткрыл рот, чтобы не лопнули перепонки, и намертво зажал уши ладонями.

Удары сердца были частыми. Время будто замедлилось. Такая странность: барабанная дробь от сердца и тут же тягучесть восприятия мира.

Вспышка на долю секунды выхватила из мрака силуэты деревьев.

— Ба-бах! — следом по лесу ударил тугой, сбивающий с ног раскат.

Земля подо мной судорожно дернулась. Ударная волна хлестнула по вершинам, посыпался дождь из сосновых иголок и сухих веток. Даже сквозь зажатые ладони грохот ввинтился в череп протяжным гулом.

Лес резко, неестественно замер. А потом тишину резко разорвали крики. Немецкие ругательства, сорвавшиеся в протяжный, отчаянный вой боли.

Сработало. Осколки от камней и самой гранаты сделали свое дело в узком проходе. Жрите, твари! Выкусите!

Я уже достал и вторую гранату, изготавливаясь и ее пустить в ход. Но…

— Бах! — раздался выстрел в мою сторону, но сильно левее.

Что? Не все полегли? А жаль.

— Якога лiха? Трасца цябе у бок! — раздалось рядом с тем местом, где взорвалась граната.

Сердце чуть не остановилось. Белорусская речь. Неужели своих подорвал? Партизан?

— Das sind Banditen! Schießt! [нем. Это бандиты. Стреляйте!] — закричали рядом с недавнем взрывом.

Никогда не думал, что возможны моменты, когда немецкая речь приятна. И невозможное возможно. Теперь все встало на свои места, немцы прочесывали лес с полицаями. Ну, значит и поделом им, предателям.

Жаль только, что теперь не получится обзавестись еще трофеями. И как бы еще самому не стать дичью для этих охотников. Военная удача, она такая изменчивая.

Я вкинул карабин, прицелился. Кто-то крался. И судя по неуклюжим движениям лес явно не его стихия. Ломится, как медведь.

Взяв цель на мушку, плотно прижал немецкую винтовку к уже ушибленному плечу. Вижу силуэт в ночи, да и слышу вражину. Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок…

— Бах! — раздается выстрел и в этот раз у меня получается удержаться на ногах, а отдача уже и не кажется катастрофической, если к ней подготовился.

Тело немца рухнуло, хрустнув ветками.

— Тра-та-та! — автоматная очередь раздалась в метрах шестидесяти, даже больше.

Пули прошлись выше, срезая молодые хвойные ветки и кору сосен.

Стрелка я не видел, как и он не понимал, куда высаживает свой боекомплект. Тем лучше для меня.

Искушение втянуться в бой, убить вражину, а потом вернуться и посмотреть на дело своих рук было сильным, но глупым. Понятно, что трофеи… одежда, сухпаи… Снять бы все это с убитых и подраненных немцев, так и жить хоть в лесу можно. А оружие, так оно и вовсе моя страсть. И я поймал себя на мысли, что чуть дам слабину и здравый смысл тут же уступит место безрассудству. Нельзя.

Идти туда — это верная смерть. Взрыв и так даст фору и замедлит преследование. И теперь они будут идти осторожно, медленно, опасаясь каждого шороха. А подумают, что партизаны орудуют, то и вовсе уйдут из леса. Вряд ли их тут вообще много. Да и теперь они потеряли не менее шести человек.

Я рывком поднялся, отряхнул грязь с колен и бросился вперед. Предстояло отвести немцев в сторону, а потом надо еще вернуться к детям. Работы тьма… И тьма на небе, пусть и звезды с луной дают сносную видимость. Хотя и не кромешная тьма, но будет не легко.

Началась гонка со временем. Я петлял, уходил в сторону, путал следы, пробираясь сквозь кустарники. У меня был один весомый козырь — я знал этот лес. Да, тот, который остался в будущем сильно иной. Но ручьи, овраги, дубравы и березняки почти такие же, во многом