Оторва. Книга 11 - Ортензия

Вылетели обе в коридор и помчались, вероятно, жаловаться. Как же — приезжие местных бьют.

Я скатала их матрасы и кинула на свободные койки, а наши приволокла обратно, но только мы с Садией разместились, как явилась ещё одна бульбашка лет тридцати и тоже с угрями на лице.

Ну, это уже диагноз, если она не может найти себе в таком возрасте мужика.

А ведь полно знакомых у меня в прошлой жизни было из Белоруссии. И парни, и девушки — и не помнила я, чтобы они такими наглыми были.

— Бурундуковая! — рявкнула она так, что стёкла в рамах задребезжали. — К директору немедленно!

Отбой, называется, объявили.

— Слушай, — я махнула рукой, — я устала и спать хочу. А после обеда ещё экзамен будет. Потом поболтаем как-нибудь.

— Давай, вставай, — заявила она нагло, — тебе уже ничего писать не нужно. Тебя исключили из участников олимпиады.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. И на каком основании? Только за то, что они пожаловались, и без всякого разбирательства? Бред какой-то.

Садия тоже подскочила на своей койке, но я её остановила:

— Спи, тебя это не касается, а я сейчас разрулю ситуацию. Не переживай.

Во второй раз надела платье, всунула ноги в туфли и двинулась за грозной «бульбашкой» по коридору.

В кабинет мы не прошли. Комната секретаря была раза в два больше, чем в двадцать восьмой школе в Кишинёве, поэтому здесь и разместилась группа поддержки белорусских девчонок. И они присутствовали — стояли, как мышки, в уголке.

Директриса в брючном костюме сидела в широком кресле и постукивала карандашом по подлокотнику. Ещё пара педагогов стояли у открытого окна, а за столом секретаря сидел старший лейтенант милиции. И не просто сидел, а буквально развалился на стуле и, нахмурив брови, рассматривал меня.

— Вот она, полюбуйтесь, — заявила моя сопровождающая, — не успела приехать — и, пожалуйста.

Что она вложила в слово «пожалуйста», я, разумеется, не поняла. Бред какой-то, не иначе.

Мент склонился над бумагой и прочитал по слогам:

— БурундУковая Ева, это ты? — он поднял на меня глаза.

— Бурундуковая, — поправила я его, — ударение на последний слог.

— Какая разница? — усмехнулся он. — Ты голову не морочь, давай рассказывай, при каких обстоятельствах ты проникла в дом к пенсионеру Петрову Михаилу Афанасьевичу и ограбила его.

— Чего? — я заржала. — Совсем охренели, что ли?

Глава 4

Все дружно уставились на меня, но остановить смех я не смогла. Меня прямо разрывало от хохота. Ну а как иначе? Мы только что приехали, и нужно было быть полным идиотом, чтобы обвинить меня в ограблении какого-то Петрова или Сидорова. Хоть бы фамилию другую придумали.

Кто-то начал говорить, вроде как женским голосом, но я в тот момент смотрела на мента, а он тоже пару раз открыл рот, и меня совсем скрутило.

В детстве я так любила играть: выступает какой-нибудь политик с умной речью, а я звук на телевизоре убавлю и музычку включу. Иногда так совпадало, что мы с подружками по полу катались от смеха.

Вот и сейчас было очень похоже, что мент заговорил женским голосом, напомнив мне детство.

В приемную протиснулся еще один милиционер. Совсем молоденький мальчик, на лице у которого даже пушка не было, про бритье и говорить не стоило — невозможно лезвиями удалить волосы до такой степени. И погоны лейтенанта у него аж блестели: вероятно, только-только получил свое первое офицерское звание.

— Бурундуковая! — старлею удалось правильно произнести мою фамилию, причем сделал он это громко и мужским голосом.

Я выставила в его сторону ладонь, показывая, что сейчас приду в себя и мы сможем поговорить, если, конечно, у него будут адекватные вопросы.

Пощелкала ладошками по щекам и удалила пальчиком слезу, поползшую от смеха из правого глаза. Что любопытно: у Синицыной тоже из правого глаза в таких случаях капать начинало. Хотя, возможно, у всех людей правая сторона первой реагирует.

— Что смешного в моих словах? — прорычал старший лейтенант, потрясая мешочком из черной ткани у себя перед носом.

Именно вид этого мешочка и остановил мой смех.

— Что? — не обращая внимания на слова мента, я сделала шаг и протянула руку.

Мент оказался проворнее: он бросил мешочек в открытый ящик стола и задвинул его.

— Вижу, узнала, — довольно ухмыльнулся старший лейтенант и, снова усевшись на стул, сказал: — Ну так что, больше не смешно тебе?

Действительно, не смешно. За неделю меня второй раз обворовывают, и оба раза — менты. Так и привыкнуть можно.

— Тебя что, пчёлы покусали? — возмутилась я. — Отдал награды сюда быстро! Кидает он их. Внутри еще серьги коллекционные, не дай бог повредил — вовек не рассчитаешься. Даже внуки расплачиваться будут.

— Нет, вы только гляньте, как она разговаривает! — воскликнула «бульбашка», которая привела меня к директору, и еще пару голосов пробубнили нечто.

Да и сам старлей, словно недоумок, не расслышал моих последних слов и сделал идиотский по своей сути вывод:

— Значит, признаёшься в совершённом преступлении? Признательные показания давать будешь?

— Да ты совсем с катушек слетел! Я, Бурундуковая Ева Илларионовна, — Герой Советского Союза, и за то, что ты обворовал Героя Советского Союза, я на тебя заявление накатаю в суд. А вместе с золотыми серьгами это на хищение в особо крупных размерах потянет. Сам признательные показания давать будешь!

Под конец я уже хрипела. И припомнить не смогла, когда последний раз так орать приходилось, чтобы всех перекричать.

В приёмной наступила тишина. Все дружно переглядывались между собой, открыв рты, но молча. Зря. Мухи жужжали и запросто могли влететь.

— Кто Герой Советского Союза? — переспросил старший лейтенант, глядя на меня глазами жабы, которую переехал велосипедист.

— Я — Герой Советского Союза, — сказала я уже спокойно, учитывая тишину в приёмной, — а в этом мешочке находятся звезда Героя, орден Ленина и высший комсомольский значок — забыла, как его правильно называли, — которые мне лично Брежнев Леонид Ильич вручил в торжественной обстановке в Кремле.

На всякий случай озвучила фамилию, а то и эти могли начать задавать вопросы про генерального секретаря.

— А кроме того, — продолжила я нагнетать обстановку, — внутри находятся серьги из личной коллекции Виктории Петровны, подаренные лично супругой Леонида Ильича на званом