Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

Он обвёл площадь взглядом, и голос его зазвучал громче:

— Запомните это все. И мои воины, и мои подданные. Нет такого князя, который может разрешить убийство. Нет такого закона, который оправдает грабёж. Потому что над князем есть небо. А в каждом из вас — мораль, которую вложил туда Господь. И если вы заглушите этот голос — вы перестанете быть людьми.

Он шагнул назад и коротко кивнул палачу.

Удар меча был быстр и точен. Тело дружинника рухнуло на доски эшафота, и по площади прокатился единый вздох. Закон свершился. Справедливость восторжествовала.

Сергей, стоявший у края помоста, посмотрел на генерала. Максимов, как и вчера, был неподвижен, но в его глазах читалось удовлетворение. Фраза из Канта, которую он бросил в разговоре с Владимиром, — легла в основу этой речи. И великий князь, никогда не слышавший имени кёнигсбергского философа, произнёс её так, будто она была его собственной.

Задерживаться в Херсонесе девятиэтажники не стали — для удержания города хватало и княжеских дружин. Началась погрузка. Полки, отряды, обозы — всё это втягивалось на корабли методично и без спешки, как хорошо отлаженный механизм. Владимир, прощаясь, намекнул, что неплохо бы оставить в городе хотя бы несколько пушек с расчётами — для усиления гарнизона. Генерал выслушал, покивал, сделал вид, что не понял намёка. Потом так же вежливо объяснил, что пушки все на счету и каждый ствол нужен дома. В итоге, конечно, все всё поняли — и эти неловкие паузы, и эти двусмысленные улыбки, — но князья обиды не держали. Взятие казавшейся неприступной крепости наполняло их таким воодушевлением, что мелкие дипломатические трения отступали на задний план.

Сергей стоял на борту дромона, опершись о фальшборт, и смотрел на берег. Древние стены, сложенные из желтоватого известняка, уходили в море и, казалось, вырастали прямо из скалы. Квадратные башни, крытые красной черепицей, всё так же равнодушно взирали на мир, словно не было ни осады, ни сдачи. Им было всё равно.

Он смотрел на эти стены и чувствовал странную смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения — потому что дело было сделано. Быстро, чисто, без лишней крови. Тревоги — потому что он знал: это только начало. Падение Херсонеса всколыхнёт всё Причерноморье. Весть о нём уже летит в Константинополь, и василевс, получив её, придёт в ярость. И ответит. Может, не завтра. Может, через год. Но ответит обязательно.

Он подумал о Канте, о той фразе, которую генерал бросил Владимиру, а тот превратил в речь. «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Здесь, в десятом веке, эти слова звучали иначе — грубее, проще, но суть оставалась той же. И, стоя на палубе дромона, глядя, как удаляется берег, Сергей вдруг подумал, что Кант, наверное, никогда не видел ничего подобного. Ни этих стен, ни этого моря, ни этого неба. А если бы увидел — может, написал бы что-то ещё. Что-то про людей, которые, оказавшись на краю мира, всё равно пытаются жить по совести. Даже когда это чертовски трудно.

Шаги за спиной вывели его из раздумий. Подошёл Колян. Он не принимал участия в «походе» — не так давно упал с лошади, вывихнул ногу, и передвигался еле-еле, прихрамывая и опираясь на костыль. Но на борт поднялся сам, и теперь стоял рядом, щурясь на солнце. Достал кисет, трубку.

— Будешь?

Сергей кивнул, вытащил свою. Табак у них был в достатке — тот, с Колянова балкона, разросшийся до небольшой плантации. И это очень помогало. Да, Сергей понимал: вредно, рак, и так далее. Но так же понимал, что шансов поймать стрелу или напороться на клинок куда больше, чем умереть в своей постели, пусть и от болячки, связанной с куревом.

Они набили трубки, закурили. Дым был густым, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Сергей затянулся глубоко, чувствуя, как тепло разливается по груди, как отпускает напряжение последних дней. Рядом закашлялся Колян — видимо сильно вдохнул, неумело, хоть трубку курил уже не первый месяц.

— Хорошо-то как, — откашлявшись, выдохнул он, откидываясь на фальшборт.

Сергей кивнул. Кроме девятиэтажников, табак-траву — так называли её местные — покуривали и князья. Сначала кашляли, плевались, морщились, не понимая, в чём смысл. А потом распробовали. И теперь Владимир с Мстиславом, сидя на советах, нет-нет да и доставали трубки, пуская дым к потолку.

Корабль качнуло, и берег начал медленно отдаляться. Сергей курил, глядя, как уменьшаются башни Херсонеса, и думал о том, что впереди — дом. Жена, сын, родная девятиэтажка. А потом — снова война. Но это будет завтра. А сегодня можно было просто стоять на палубе, курить и смотреть на море.

* * *

Попутным ветром морской бог их не баловал. Едва отошли от Херсонеса, как паруса обвисли. Пришлось идти на вёслах. Гребцы менялись каждые два часа, и дромон, тяжело зарываясь носом в волну, упрямо полз на восток. Благо ночь выдалась лунной, и при свете полной луны, заливавшей море серебром, они шли без остановок, меняя гребцов и надеясь, что ветер всё же проснётся. Но проснулся он только под утро, хоть и слабый, зато попутный, и паруса наконец надулись.

Сергей спал в углу кормовой надстройки, закутавшись в плащ и подложив под голову походный рюкзак. Спал крепко, без снов — сказалась усталость последних дней. Разбудил его толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел Коляна, который стоял над ним, опираясь на костыль.

— Вставай, Серег. Приплыли.

Сергей сел, потёр лицо ладонями. Сборы, как и всегда, были недолги. Он слегка размялся, разгоняя кровь, и достал из рюкзака бинокль.

Дромон уже подходил к устью. Утренний туман, стелившийся над водой, начал рассеиваться, и впереди, на высоком обрыве, проступила белая коробка девятиэтажки. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Вдоль берега, от восточного склона до западного, тянулась линия укреплений — бетонные доты, приземистые, с узкими амбразурами. Кое-где ещё белели деревянные участки стен — старый частокол, который ещё не успели заменить, — но уже сейчас было видно, что строительство идёт полным ходом. Бастионы, крытые платформы для пушек, выдвинутые вперёд, контролировали подходы с моря и суши.

За стенами, на склоне и дальше, вырос целый посад. Бревенчатые дома — десятки, нет, уже, наверное, сотни, — жались друг к другу, образуя улицы. Кое-где поднимались двухэтажные срубы, и над их крышами вились дымки. В центре посада, над серыми тесовыми кровлями, сиял медный купол небольшой церкви — той что заложили ещё