Пепел и знамёна - Дмитрий

В воскресенье после службы он пошёл на кладбище.

Церковь стояла за деревней, на невысоком сухом месте. Небольшой погост окружала ограда из потемневших жердей. Снег между могилами просел, возле старых крестов показалась жёлтая трава. Пелагея привела его к трём свежим холмикам, лежавшим рядом.

На большом кресте была вырезана Аксинья, на двух меньших — Григорий и Евдокия. Отчества и годы Михаил разобрал не сразу: буквы казались знакомыми, но рука резчика соединяла их непривычно.

— Их вместе хоронили? — спросил он.

— Что нашли, то вместе. Кресты потом разнесли, чтобы по-христиански.

Пелагея сказала это прямо, без жестокости. Михаил положил ладонь на детский крест. Тело ответило знакомой тяжестью спящего ребёнка на руке, затем память оборвалась.

— Я их любил?

— Разве чужого ребёнка из огня полез бы тащить?

— Можно полезть и за чужим.

— И за чужим можно. Только ты полез за своими.

Он хотел спросить, был ли прежний Михаил добрым мужем, не бил ли Аксинью, не пропивал ли зерно, не кричал ли на детей. Смерть делала биографии чище, а деревенская жалость могла скрывать правду. Пелагея будто поняла сомнение.

— Не святой был. Сердитый, молчаливый. На сенокосе с десятником сцепился, дома потом неделю ни с кем не говорил. Аксинья на тебя жаловалась, что всё сам решаешь. Только рук не распускал и детей не обижал. Для мужика уже немало.

Михаил сел на корточки между могилами.

В XXI веке он считал личность непрерывностью памяти. Человек оставался собой, потому что помнил детство, первый страх, чужие голоса, собственные решения. Здесь чужая ладонь узнавала топор, чужое сердце сжималось возле трёх могил, а сознание не могло вспомнить ни одного прожитого с ними утра.

— Кем я им прихожусь? — тихо спросил он.

— Дурак ты, Мишка, — ответила Пелагея. — Мужем и отцом. Другого слова поп у тебя не спросит.

На обратном пути Михаил не разговаривал.

Весна превратила улицу в грязную канаву. Вода текла с полей через дворы, навоз расползался, колодец мутнел после каждого дождя. Михаил вспоминал санитарные плакаты, бутилированную воду и новости о вспышках кишечных инфекций, но объяснить микробов не мог даже самому себе. Он знал итог, не зная доказательств.

Сначала Пелагея отказалась кипятить воду.

— Дровы на чай переводить? Мы из этого колодца сорок лет пьём.

— И животы сорок лет болят.

— От живота полынь есть.

— А можно воду вскипятить.

Спор закончился, когда Михаил предложил сам принести валежник и поставить возле печи отдельный горшок. Через неделю Пелагея признала, что тёплая вода «для нутра мягче», однако продолжала уверять соседок, будто обычай придумала её покойная мать. Михаил не возражал. Важен был горшок, а не авторство.

С навозом вышло хуже.

Он предложил складывать его не у колодца и не разбрасывать по всей улице, а свозить в одну низину за скотным двором. Никифор выслушал, прищурился и спросил:

— Возить кто станет?

— Можно по очереди.

— Очередь назначать кто станет?

— Староста.

— Значит, ты придумал, а я ругаться буду.

Логика оказалась безупречной. Михаил добавил, что перепревший навоз будет удобнее вывозить на поле. Это знали и без него; проблема заключалась не в открытии удобрений, а в лишней ежедневной работе. Тогда он сам расчистил низину, сделал настил для телеги и договорился с Егором испытать новое место. Остальные присоединились только после того, как возле колодца стало суше.

Так Михаил получил первый урок прогрессорства: знать правильный способ мало. Нужно ещё найти человека, который будет таскать за тебя навоз, пока идея не начнёт приносить пользу.

В мае управляющий поставил его к усадебным телегам.

Колёсный мастер Фрол Пантелеевич был одноглаз, широк в плечах и говорил так редко, что рядом с ним даже прежнего Мишку считали общительным. Он велел разобрать ступицу, наблюдал, как работник держит долото, после чего молча подвинул второй инструмент.

Михаилу нравилась мастерская. Здесь всякая вещь имела причину: колесо скрипело из-за перекоса, обод лопался от сухости, ось грелась без смазки. В отличие от крепостного права, дерево не требовало почтительного обращения и не меняло правила после вопроса.

Современные знания приносили меньше пользы, чем он надеялся. Михаил понимал, что детали лучше делать одинаковыми, но не умел рассчитать допуски. Знал про подшипники, однако не мог выточить их из металла. Помнил, что дороги строят с водоотводом, но не представлял точный профиль полотна. Фрол за один взгляд определял породу древесины и её влажность, а человек XXI века иногда не мог назвать инструмент, лежавший перед ним.

Зато он умел считать и сравнивать.

На стене мастерской появились зарубки с размерами ступиц и осей. Михаил изготовил из обрезков три мерки, чтобы не прикладывать каждый раз старую деталь. Фрол сначала снял их и бросил в стружку, потом нашёл, вернул и запретил трогать кому-либо ещё.

— Удобно? — спросил Михаил.

— Не болтай.

Это означало полное признание.

К середине лета тело изменилось настолько, что перемены заметили другие. Пелагея выпустила подол рубахи и надставила рукава чужим полотном. Фрол поставил Михаила рядом с дверным косяком, провёл углём черту над головой и заявил, что за четыре месяца тот вытянулся почти на вершок.

— В двадцать шестой год не растут, — сказал мастер.

— Значит, раньше сутулился.

— Косяк от твоей сутулости ниже не станет.

Михаил отшутился, но вечером измерил себя верёвкой. Точной величины она не дала. Получалось немного больше прежних шести футов из современного мира и заметно больше роста, который помнили соседи. Плечи расширились, вес вернулся, ладони стали горячими и сильными.

Красивее он не сделался. Нос оставался сломанным, левую бровь пересекал рубец, лицо покрывала неровная щетина. Из-за большой головы и худых ног фигура казалась нескладной. Только шрамы на руках продолжали бледнеть, словно кто-то медленно стирал историю кожи.

Однажды в мастерской сорвалась телега.

Поднятая на козлы ось соскользнула, тяжёлый кузов качнулся к Фролу. Михаил успел упереться плечом и удержал край, пока мастер отползал. Вдвоём они поставили телегу обратно. Всё заняло несколько секунд.

Фрол долго смотрел на него единственным глазом.

— Ты её один держал.

— Недолго.

— Она от этого легче не стала.

Михаил чувствовал в плече лишь умеренную боль. Раньше такой вес придавил бы его к земле. Теперь тело приняло нагрузку, распределило по ногам и спине, а после потребовало еды.

— Козлы часть веса взяли.

— Взяли, — согласился Фрол. — А остальное ты никому не показывай. Назначат на тебя работ за троих, кормить станут за одного.

Это был лучший совет, который Михаил получил после переноса.

Он начал скрывать силу. Поднимал брёвна вместе с другими, делал вид, что задыхается на подъёме, иногда