Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

последний раз: «Мимо тёщиного дома я без шуток не хожу…» — ворчу я. — Всё у нас слишком разноплановое. Спалимся. Вернее, я спалюсь — весь позор мне. Ты-то кто? Конюх! Кстати, чего Мальчика во двор вывели?

— Тесновато им вдвоём там… лягается, сука кровожадная. Ну ничего, я ему хвост-то накручу, — плотоядно пообещал Тимоха. — А похабные стишки, между прочим, славы могут принести куда больше, чем обычные. Я, например, припомнил переделку на «Евгения Онегина»:

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

Он в первый день без рассуждений

В кусты крестьянку поволок.

Или вот:

А Бобик Жучку шпарит раком —

чего бояться им, собакам?

Вот похабник! Ещё и смотрит на меня, ожидая одобрения.

— Он ещё не написал, а ты уже переделал? — насмешливо хмыкаю я.

— Ну… мы же сами читали…

— Там отдельные главы пока. Первая только. А вторая — ещё неизвестно, — напомнил я.

— Ты хоть помоги ему, что ли, — ворчит Тимоха. — Ладно, пригодится потом. А что с коронацией-то? Мундир где брать?

— Чёрный нужен, — подтверждаю я. — Только с наградами да знаками отличия напряг. Голый мундир получится.

— Чистые погоны — чистая совесть, — ухмыльнулся ара, припомнив старую шутку про ефрейтора.

— С ширмой-то совсем другой вид, — хвалит мою последнюю покупку домработница, заходя в комнату.

Поставил этот предмет мебели. И в самом деле: когда койки не видно, живёт тут уже не какой-нибудь лежебока, а, скажем, учёный человек. На столе, который сейчас сервирует Лиза, стоят и чернильница, и перья. И бумага лежит — на случай, если какая умная мысль в голову придёт. Не только стихи, а вообще.

Обедаю один. Тимоха чего-то перехватил и теперь, как и обещал, воспитывает Мальчика — учит вести себя прилично в приличном обществе.

— Барин, если не побрезгуете… — вдруг говорит девушка. — Мундир от батюшки моего остался, выходной. Вы с ним одной фигуры. Может, изволите примерить? В лавках сейчас всё равно ничего приличного не найти.

Неожиданно. И очень кстати.

Соглашаюсь, и мне приносят вполне добротный мундир. Сидит он на мне, может, и не идеально, зато новый — и, главное, черного цвета.

— Ну как? — спрашивает Лизавета.

— Впору почти. Сколько просишь?

— Да что вы! Папы нет — пусть хоть мундир его на коронации побывает!

— Ну, отдам потом. Будет нужда — продать сможешь, — принимаю подношение я.

Вернулся Тимоха, возбуждённый воспитанием животного.

— Нормальный пиджак. Рукава длинноваты, но подшить чуток можно. Хотя и так сойдёт. Мальчик вот совсем офигел: я сначала думал — съел чего не того, ан нет… по-большому ходит исправно, запаха дурного нет…

— Ты совсем уже здесь ассимилировался. Заканчивай про говно лошадиное — я, между прочим, ем!

— Разве что из пасти запах… — не унимается ара.

— Стресс у него, — объясняю я. — Думаешь, у лошадей его не бывает? Вот и нервный. Массаж какой сделай или просто поговори ласково.

— Точно! Стресс! Надо с ним на поклон головы поработать! — Тимоха от избытка чувств даже сжал мой рукав и потряс его, не иначе как в благодарность за совет и участие.

— Нафига поклоны головы? — удивляюсь я.

— Снижает уровень беспокойства лошади: опущенная голова — признак расслабления и доверия. Пойду… стресс снимать.

Как, однако, у людей всё проще. Бухнул — и выкинул лишние мысли из головы, никакого тебе стресса. А тем, кто не бухает, тяжело, конечно: ходят все с запорами да с мордой перекошенной.

Однако мой товарищ, похоже, всерьёз вжился в роль конюха. Неужели и мне это грозит? Механизм переноса сознания мне неизвестен — вдруг в какой-то момент меня просто поглотит могучая личность Голозадова…

А вот хрен вам! Я по-прежнему ощущаю себя Германом Карловичем — предпринимателем из будущего.

Впрочем, поговорить с какой-нибудь умной головой насчёт этого приглашения всё-таки надо. И я, плюнув на занятого Тимоху, отправляюсь в Императорский университет, надеясь застать там кого-нибудь из важных персон.

На самом деле странно, что меня вообще пригласили как поэта. За стихи сейчас не зовут — за них наказывают. Пушкин — сам Пушкин — в ссылке!

В конце июля император приезжал в университет, и после декабристов там устроили такую чистку, что никому мало не показалось. Чёрт его знает, как всё происходило на самом деле, но нашли тетрадь студента Полежаева с неподцензурными стихами, и без долгих разговоров определили юношу в солдаты.

А тут — меня зовут на коронацию…

Может, я, конечно, чей-нибудь тайный бастард, и меня… Хотя нет, дурь.

Из-за стихов приглашён — это почти наверняка. А вот остального я не понимаю. Ни истории толком не знаю, ни того, зван был ли на коронацию опальный Пушкин.

На улице вовсю наводят порядок и чистоту. Наша улица и раньше была далеко не трущобами, а теперь и вовсе стала торжественной, нарядной. По такой уже не побежишь фривольным полугалопом, уподобляясь отцу Фёдору, — тут положено шествовать с достоинством. Чем я, собственно, и занимаюсь.

Военных много. Оп-па… а вот и поручик Марьин с двумя солдатами и старшим патруля — вроде майором. А это, как никак, восьмой чин по Табели о рангах.

Марьин, который, судя по всему, трезвый, важно кивает мне, после чего что-то вполголоса говорит майору. Седой, крепкий дядя стоит посреди улицы, словно дуб, всем своим видом подтверждая старую истину: чем больше в армии дубов, тем крепче оборона.

Выслушав, майор делает удивлённое лицо и решительно шагает в мою сторону.

Проверка документов? С чего бы это вдруг? Марьин вообще-то мой корефан.

— Сударь… Алексей… говорят, вы написали про Бородино? — строгим, но уважительным голосом спрашивает военный.

— Да, пришли такие строчки в голову, — отвечаю я и приветствую вояку лёгким поклоном.

Разумеется, сочиняли мы их с Тимохой вместе… пардон, вспоминали. Но опубликована поэма, конечно, от моего имени.

— А можете зачесть? Хотелось бы услышать от вас…

Вряд ли это проверка. Да и строки я помню наизусть.

…Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

Дочитал до конца, ни разу не сбившись. Правда, от старания ничего не забыть читал медленно — зато вышло красиво и неожиданно торжественно.

— От души! Откуда это