Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Ах, каков талант! Позвольте… юноша, как ваше имя?

Оборачиваюсь на женский голос и вижу золочёный, богатый экипаж с лакеями, одетыми даже получше меня, и даму лет сорока — в пышной шляпке и дорогом платье, отделанном золотым шитьём и камнями.

— Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, — шепнул мне в ухо Марьин, поняв, что тётку я не узнал.

Честно говоря, что Орлова, что Козлова — для меня сейчас разницы никакой. В московской знати я не разбираюсь. Ясно одно: дама влиятельная и очень богатая.

— Алексей Голозадов… — представляюсь я. — Помещик Костромской губернии, сирота, вольный слушатель Императорского Московского университета. Имею тягу к поэзии и домик тут, на Никольской.

И, склонившись в поклоне, добавляю:

— Анна Алексеевна, для меня большая честь познакомиться с вами.

— Ну, полноте… — улыбается дама. — Вы молоды, вам, верно, куда приятнее общество дерзких барышень. Хотя и мы, старушки, кое-что ещё можем. Я даю бал в честь коронации государя и хочу пригласить вас. Гостей будет много — больше тысячи уже в списках, тех, кто обещался быть… Тем более, вижу, особых чинов у вас нет: на саму коронацию вам не попасть, а вот отметить её…

— Вообще-то меня пригласили и на коронацию, — спокойно перебиваю я. — Лично фельдъегерь сегодня заходил.

Достаю из-за пазухи письмо-приглашение. И тут вижу округлившиеся лица у всех вокруг. А парочка гнедых из экипажа графини отреагировала по-своему — ровно так же, как давеча Мальчик, щедро добавив работы дворникам на каменной Никольской.

На лошадей моё, или императорское, приглашение, как выяснилось, действует железно.

Глава 4

Глава 4

— Очень и весьма… — только и смог выдавить майор.

— Иго-го, — подала голос одна из лошадей графини.

— Алексей, браво! — воскликнула Орлова. — А вы не так прост, как можно было подумать. — Это большая честь. Знаю многих, которые вам позавидуют. Но мое приглашение в силе… Трогай!

Карета с дамой умчалась, унося облако дорогих благовоний… Остальные ароматы остались, но мы с военными не гордые — отошли на пару шагов и беседуем.

— Богатая особа, — с одобрением заметил поручик. — Такое знакомство, Лёша, штука полезная. Даже и не думай пренебрегать.

— Ген, спасибо, что подсказал, кто это, — благодарю я. — А то я по своей дикости и дремучести в столице почти никого и не знаю.

— Зато на коронацию приглашён, — хмыкнул майор. — А это уже… ого-го!

— Иго-го, — поддержал майора конь, которым правил совсем молодой парёнек, судя по всему, из купеческих. В сословиях я уже начинаю разбираться.

В Императорском университете, на кафедре русской словесности, как назло, никого не оказалось. Вообще дверь наглухо закрыта. Идти на свой факультет нравственности и политики смысла нет: кроме декана я там никого не знаю.

И вот у кого мне спросить совета?

Покрутился немного и потопал было назад, но у самого выхода столкнулся со своим корешем — Гришей Благословским, студентом второго курса и секретарём общества любителей русской словесности. И вид у моего приятеля был, мягко говоря, неважный.

Не скажу, что грязен или неопрятен — и даже не с похмелья, но общий облик какой-то поникший. В руках — свёрнутый тубус, пара пачек рукописных листов и ещё какая-то картонка, заботливо замотанная в тряпицу.

— Здоров, Григорий! — пытаюсь я обнять студента, но лишь пугаю.

Он вздрагивает, поднимает несчастные, выцветшие глаза, роняет тубус и только после этого наконец узнаёт меня — своего знакомца, который, к слову, и угостить может. Было же дело: сидели мы с ним да с Козловым в кабаке.

— О! Алексей… а ты что так рано на учёбу? — бормочет он. — Занятий-то ещё нет… коронация…

Голос у него такой тихий и убитый, что я тут же решаю выпытать подробности его дурного самочувствия.

— Ты не торопишься? — спрашиваю участливо. — Словесность, к слову, закрыта. Я только оттуда. Что за манера — кафедру закрывать в будний день?

— Чёрт! Точно! — хлопает он себя по лбу. — Каченовский же сегодня к градоначальнику записан… Ох, дела мои тяжкие, грехи мои невымоленные…

И без того поникший студентик вянет ещё больше — хотя, казалось бы, больше уж некуда.

— Что с тобой, Гриша? Ты ж не влюбился, надеюсь? Что, барышня не отвечает взаимностью? — допытываюсь я.

— Ах, кабы барышня… — простонал Гриша. — Не спал третий день. Я вообще не сплю — долги-с… Проигрался я в пух и прах. Вот продаю… Один хороший художник… Маме писал, в подарок…

— Гри-и-иш-ш-ш! Подожди меня, вместе пойдём! — из экипажа вываливается наш собутыльник Козлов, нагруженный тоже без меры — аж четыре связки книг в руках. Тяжёлые, поди. — Езжай, братец, сам донесу, — отпускает он извозчика.

— Саша! — трагично взывает к нему Благословский. — Михаил Трофимович сегодня не на кафедре! Всё! Хоть стреляйся. Никто нам хорошей цены не даст ни за твою Британику, ни за мою картину.

— Да ты что⁈.. Привет, Алексей, — тянет руку Козлов, с явным облегчением опуская книги прямо на мощённую булыжником улицу. — Придётся родителям говорить… эх…

— А, ну да — тебя-то выкупят, а вот меня… — мрачно тянет Гриша. — Хоть в петлю лезь. Лёш, а тебе картина часом не нужна? Семьдесят серебром. Такие сейчас и по сотне, и по две продают. Небольшая, конечно, но приличная… Каченовский отметил — а может, и сам бы купил!

— Да ты, брат, очумел так играть! — поразился я. — Больше двух сотен ассигнациями продул?

— Я ещё вовремя остановился. Вон Сашка — полторы сотни серебром!

— Врёт он, — тут же сдал лудомана приятель. — Просто больше в долг не дали.

— Кстати, купи Британику, — жалобно посмотрел на меня Козлов. — Свежая. Двадцать томов. Сам лично брал. Родители не в курсе, потому и продаю.

— Та-а-к… давайте в кабак какой-нибудь зайдём, — предлагаю я. — Там и расскажете всё по порядку.

— Ага, только помоги с книгами, а? Тяжелы нынче знания! — просит Козлов.

Тяжелы?.. Не то слово. Одна связка — как гиря. А их, между прочим, четыре! Сколько они весом-то?

— Книги кожаные, не в картоне, поэтому связка в пять томов почти