Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Это как?

— Это так. — Лиза посмотрела в окно. — Верхушка государства знает. Верхушка силовых знает. Крупный бизнес скорее всего да, топы знают. Журналисты не знают и простые обыватели не знают. И не потому что это секрет, а потому что это особо никому не интересно. Что ты сделаешь со знанием, что у Шуйских в роду умеют высекать огонь без огнива, а просто из руки? Ничего. Будешь жить так же. Платить ипотеку, ругаться на депутатов и ЖКХ, ходить за едой по красным ценникам в «Пятёрочку».

— А Воронцовы что умеют?

Лиза помолчала.

— Мы Воронцовы — земля. Это значит — стабильность, рост, корни. Когда Воронцов на своей земле, его сложно сдвинуть. Когда у Воронцова есть деньги — они почему-то приумножаются. Когда у Воронцова есть люди — они почему-то ему верны. Это и есть «земля». Не огонь, не вода, не молния. Просто… земля.

— Не самая впечатляющая магия.

— Не самая, — согласилась Лиза. — Но именно поэтому Воронцовы двести лет жили и процветали. Огонь горит и гаснет. А земля — это основа.

— А наша земля — куда делась?

Она посмотрела на меня какое то время.

— Папа умер, — сказала она наконец. — Мама уехала. Ты пил и всё просрал. Я — слабая. Есть, наверное, ещё. Но устала наша земля.

Такси свернуло во двор.

Особняк в Колпачном переулке оказался… небольшим.

Я почему-то ожидал чего-то размером с консерваторию. На деле это был двухэтажный дом начала двадцатого века, узкий, втиснутый между двумя другими такими же — с облезлой штукатуркой кремового цвета, чёрной кованой решёткой над низеньким крыльцом и одной голой липой во дворе.

Дом был некрасивый.

Но он был старый, настоящий, и стоял на нём номер — «дом 7», латунный, с потёртыми краями. И когда я смотрел на этот «дом 7», что-то внутри и не в голове, а где-то слева, в груди — слабо отозвалось.

Что-то такое для меня ранешнего непонятное.

— Пошли домой, — сказала Лиза.

Мы поднялись на крыльцо. Лиза достала ключ — старый, бронзовый, с витой бородкой. Открыла дверь.

В прихожей пахло старым деревом и едва уловимо — бергамотом. Кто-то недавно пил чай.

— Никифор Палыч! — крикнула Лиза. — Мы приехали!

Из глубины дома раздались шаги.

Он появился через минуту — старик в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-зелёной жилетке, на которой не хватало одной пуговицы. Лицо у него было невозможно вежливое и совершенно нечитаемое в точности как у швейцаров в дореволюционных гостиницах на фотографиях.

— Арсений Сергеевич. — Он коротко поклонился. — С возвращением барин.

— Здравствуйте, Никифор.

— Палыч, — поправил он мягко.

— Никифор Палыч.

— Так. — Он посмотрел на меня внимательно. — Елизавета Сергеевна предупредили, что вы… не вполне в памяти. И я готов вам содействовать.

— Спасибо большое.

— Чай в гостиной. Сырники, как любите, без изюма.

Я замер.

— Без изюма?

— Так точно. Вы изюм не переносите с детства, я помню.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал ничего. Потому что в чужой памяти, которая у меня в голове, мама обычно делала сырники с изюмом, хотя я просил без, двадцать лет просил, а она пренебрегала моими просьбами. А в этой памяти — настоящей моей памяти — мне с детства, оказывается, делали сырники без изюма, как же это приятно.

Это была первая мелочь, в которой реальный Арсений и чужой я совпали. Не на договоре и не на цифрах. На сырниках.

И от этого совпадения у меня впервые за три дня что-то отпустило в груди.

Я не знал, кто я. Но кто-то здесь меня знал. И помнил про изюм в сырниках и моё отношение к этому.

— Спасибо, Никифор Палыч.

— Не за что, барин.

— Не надо «барин».

— Слушаюсь, барин.

Лиза за моей спиной хмыкнула.

— Он всю жизнь так. И ты его не отучишь.

В гостиной я сел на старый диван. Диван был кожаный, потрескавшийся, продавленный с правой стороны (видимо, на этом месте чаще всего сидел отец). На низком столике стоял чай в изящной, почти прозрачной, тонкой фарфоровой чашке и тарелка сырников.

Я съел один сырник. Он был очень вкусный и без изюма.

Никифор Палыч стоял у дверей, сложив руки за спиной. Лиза села напротив, в кресло.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Можно вопрос?

— Извольте.

— Что вы знаете про договор с Шуйскими?

Старик чуть напрягся. Я это заметил — он стоял ровнее и чуточку выше, чем минуту назад.

— Знаю то, что видел, барин.

— А что вы видели?

Никифор Палыч посмотрел на Лизу. Лиза кивнула.

— Двенадцатого февраля сего года, — начал старик, — около десяти часов вечера к вам прибыл господин. Назвался представителем кампании «Шуйский Капитал». Я доложил и вы его приняли в кабинете. У него ещё был с собой портфель. Через час вы оба вышли и этот господин уехал.

— А я?

— Вы, барин, изволили быть в состоянии… не вполне трезвом. К моменту приезда господина уже очень не вполне. А когда они уехали — совсем пяны в зю-зю.

— Я с ним пил?

— Да, барин. С ним.

— И до этого мы виделись?

— Нет, барин. В этом доме я его не видел. До этого вас в казино «Альбатрос» с ним познакомили. По вашим словам — «приятный человек, понимающий».

— Сколько раз я с ним встречался до подписания?

Старик помолчал.

— Не могу знать точно, барин. Но, полагаю, не более двух-трёх раз. И все — в «Альбатросе».

Я медленно поставил чашку.

«Альбатрос». Подпольное казино для богатеев, под покровительством верхушки власти. Знакомство «приятного человека» и через две-три встречи подписанный договор на Сорок пять миллионов под залог особняка стоимостью в триста.

И