Держать - Lanfir

Собрались у тётки, потому что своего дома у них больше не было. Пришло женщин восемь и трое мужиков, поставили на стол, что принесли, и сели.

Сначала говорили про дела, потом про хлеб, потом кто-то сказал про Мэй, и пошло.

Тётка говорила первая и говорила долго. Она рассказала, какая сестра была, и как её всё жалели, и как она за всех держалась, и как никто не знал, что оно так выйдет. Потом заплакала, и с ней заплакали ещё три женщины. Плакали они хорошо и правильно, в голос, и это, видно было, помогало: которые отплакали, те потом ели и разговаривали.

Мина посадили с краю.

Он сидел и слушал и ничего не делал.

Он не был спокоен. У него с утра нехорошо тянуло под ложечкой, и еда, которую положили, лежала нетронутая, и когда назвали имя матери вслух, у него дёрнулось что-то в горле, один раз, коротко. Но дальше не пошло. Он подождал — оно не пошло. Он посидел ещё и понял, что и не пойдёт.

Женщины стали на него поглядывать.

Сначала жалостливо. Потом дольше. Потом одна наклонилась к соседке и что-то сказала, и соседка посмотрела на него уже иначе.

— Он и не плакал ни разу, — сказала тётка.

Она сказала это не ему. Она сказала это через стол, соседке, при нём, тем самым голосом, каким говорят, что дождя всё нет.

— Ни разу за сорок дней. Ни в тот день, ни после. Я уж и так, и эдак.

— Мал ещё, — сказала соседка. — Не понимает.

— Всё он понимает.

Тётка помолчала, подбирая слово, и подобрала.

— Сухой он, — сказала она. — Сухой, и всё тут.

За столом стало тихо на один вдох, и в этот вдох Мин услышал, как оно легло.

Оно легло хорошо. Оно объясняло всё сразу и никого ни в чём не винило, и его самого тоже не винило особенно, — просто такая порода. Женщины закивали. Соседка повторила: «Сухой», — примеряя, и слово ей подошло.

— И в мать не пошёл, — сказала другая. — Мэй-то плакала за двоих.

Дальше говорили уже про другое.

Ближе к концу кто-то из мужиков спросил, что там, у дальнего ключа, — искали ли ещё.

— Чего там искать, — сказал старший. — Три дня ходили.

— Так ведь ни следа.

— Ну и не ходи туда, раз ни следа.

И тётка сказала:

— И нечего было туда ходить.

Она сказала это сердито, и сердилась она на сестру.

— Сколько раз говорила: не суйся за овраг. Что там мёдом намазано. Нет же, потащилась.

Никто не возразил. Возражать было нечем, а объяснение требовалось: сорок дней люди ходили без объяснения и устали. Это подошло, как подошло слово «сухой», и по той же причине — оно закрывало дыру.

Мин слушал.

Он знал, что мать не таскалась и что она пошла один раз, потому что пошёл отец, а отец ходил туда каждую осень чистить, и ходил все годы, сколько Мин себя помнил, и никогда ничего не случалось. Он открыл рот, чтобы сказать это.

И не сказал.

Он посмотрел на тёткино лицо и понял — не словами, а как понимают, что горячее, — что если он это скажет, то ей придётся искать другое объяснение, а другого у неё нет. И что тогда будет хуже. Кому именно хуже, он не додумал.

Он закрыл рот.

Это был первый раз, когда он смолчал, зная.

Разошлись затемно.

Мин вынес золу, хотя золу выносили утром, — просто чтобы выйти. За овином было темно и тихо, и от кучи ещё тянуло теплом, потому что дневную ссыпали горячей.

Он поставил ведро и сел на бревно.

Потом попробовал заплакать.

Он сделал это нарочно и подошёл к делу как к работе: вспомнил мать, вспомнил, как она махнула у плетня, вспомнил её голос и то, как она разглаживала рубаху третий раз. Внутри отозвалось — тяжело, глухо, где-то под рёбрами, — и остановилось там.

Он подождал.

Он попробовал ещё раз и надавил сильнее: подумал про то, что её нет, прямо этими словами, и что не будет, и что дома у него больше нет тоже. Отозвалось сильнее. Стало трудно дышать. Он сидел с открытым ртом и ждал, когда пойдёт.

Не пошло.

Он посидел ещё — и посчитал, сколько сидит, потому что считать выходило само, — и досчитал до трёхсот с чем-то и сбился.

Тогда он встал.

Он не понимал, почему у всех выходит, а у него нет. Он не думал, что он лучше, — ему было ясно, что хуже, потому что всем от этого делалось легче, а ему не делалось ничего. И он не знал, где это в нём сломано и можно ли починить.

Он взял пустое ведро и пошёл к дому.

За спиной остывала зола.

Глава третья. Слова

К середине осени про него перестали говорить.

Это вышло само. Первые недели говорили много — на улице, у ключа, через плетень, — а потом кончились дожди, начали копать, и стало не до того. Мин остался в доме на правах, которые никто не называл вслух: не свой и не чужой, лишний рот и две руки, и пока руки перевешивали рот, всё держалось.

Он носил воду, выносил золу и через день гонял скотину. Кричать на коров он так и не научился, зато научился заходить сбоку и подталкивать, и коровы шли, хоть и медленнее, чем у Ланя. Лань над ним смеялся первую неделю, потом привык и перестал.

Слова говорили ему всё это время.

Он их запомнил, потому что запоминал всё.

Соседка говорила: забрали.

Она говорила это мягко, гладя его по голове, и в её изложении выходило, что забрали не насовсем, а куда-то, где лучше, и что там их встретили и они там вместе. Кто забрал, она не уточняла, а Мин не спрашивал, потому что раз в первый раз не уточнили, значит уточнять не полагалось.

Тётка говорила: не наше дело.

Она говорила это коротко и в сторону, и означало это, что вопросов больше не будет. Один раз она добавила, что рассуждать тут нечего, а надо жить, и Мин с этим согласился, потому что жить и правда было надо, воду носить тоже.

Старуха с того конца, которая приходила за отваром, говорила: судьба.

Она сказала это ему прямо, посмотрев в лицо, и голос у неё был не жалостливый, а деловой, как у знахарки. «Судьба, — сказала она. — Ничего не сделаешь». Мин долго