Держать - Lanfir

Он спросил в конце февраля, вечером.

Он спросил просто и не готовясь, ковыряя ножом какую-то щепку:

— Чем поил-то?

Мин ответил не сразу.

— Твоим, — сказал он. — С нижней полки. Который в серой нитке.

Старик перестал ковырять.

— Обеими?

— Обеими. Больше не было.

Старик кивнул.

Он посидел молча, и Мин ждал, потому что чувствовал, что сейчас будет ещё.

— А почему? — сказал старик.

Мин открыл рот.

Он собирался ответить, и у него не было никакого затруднения в намерении: он привык объяснять, он умел объяснять и объяснял всю жизнь всякому, кто соглашался слушать, и объяснял хорошо.

Он открыл рот, и внутри не оказалось ничего.

Ни причины, ни признака, ни числа, ни того, за что можно было бы зацепиться, чтобы начать. Он поискал добросовестно и не нашёл, и, стоя с открытым ртом, вспомнил в ту секунду две вещи разом.

Первую — как в семь лет стоял у знахаркина очага, и она спросила: а какой он? — и он честно искал, где у этого браться, и не нашёл, и переспросил: какой — это как?

И вторую — как двенадцать лет спрашивал старика: почему эта, а не та? — и как тот думал долго, и честно, и один раз даже поднял руку, будто собирался показать, и опустил, и сказал: не могу я.

— Не знаю, — сказал Мин.

Он подумал и добавил, потому что это было ближе всего:

— Она просилась.

Старик посмотрел на него.

Он смотрел довольно долго, и в лице у него ничего особенного не было — то же, что всегда.

Потом он кивнул.

Он кивнул не так, как кивают вежливости, и не так, как кивают тому, чего не поняли. Он кивнул коротко и один раз, как кивают, когда сходится.

И вернулся к своей щепке.

Мин вышел во двор.

Стоял конец февраля, было ясно, тянуло с ручья, и на снегу лежала луна, и двор был виден весь, до плетня.

Он постоял и пошёл в сарай, и взял доску — ту самую, со Столбов, с тридцатью четырьмя знаками по лицу и с зарубками по обороту, — и сел с ней на колоду.

Он записывал всё двенадцать лет. Он записал девятьсот сорок зайцев и сто девяносто пятен, семь ступеней, вдохи, поправки на голод, на сон и на дорогу, три сорта людей и одиннадцать вопросов, до которых не дошёл.

Он посидел с ножом в руке.

Записать было нечего.

Не было ни числа, ни признака, ни срока, ни того, что можно проверить на двадцати. Не было даже места, куда это положить: у него всё лежало в рядах и в столбцах, а это не лежало ни в одном.

Он подержал нож ещё немного и убрал.

Потом посмотрел на восток, где через овраг, через семь тысяч шагов, был дальний ключ, и дальше за ним — то, у чего теперь было имя и не было ничего больше.

Ему был двадцать один год, и он знал про мир столько, сколько не знал никто в Ржавом уезде.

И только что впервые в жизни сделал то, чего не мог сосчитать.

Послесловие

Спасибо, что дошли досюда.

Я понимаю, что книга вышла странная. В ней двадцать четыре главы, и почти в каждой человек что-нибудь считает: шаги, зайцев, вдохи, пятна на ладони. Он почти не дерётся и никого не побеждает. А в самом конце делает единственное, чего не может сосчитать, — и на этом книга кончается.

Если вы прочли это целиком, значит, вам это было зачем-то нужно. И мне очень хочется знать зачем.

Теперь честно о том, что дальше.

Мир придуман шире одной книги. Задумано пять, и у каждой уже есть название — глагол, как у этой: «Держать», «Слышать», «Отдать», «Помнить», «Звать». Для второй есть план. Мину двадцать один год, и он неграмотен, а то, что он ищет, записано на Столбах. Читать придётся учиться в городе. И там же с ним случится то, чего он за всю жизнь ни разу не мерил.

Но будет ли вторая книга написана, я не знаю. Правда не знаю.

Такие книги пишутся долго и в тишине. Глава уходит, и дальше ничего не слышно. Мину было проще: он ставил двадцать силков и к утру знал, сколько сработало. У меня силков нет. Есть счётчик под книгой и комментарии.

И есть одна вещь, которую Мин в шестой главе выучил очень дорогой ценой, а я теперь понимаю про себя: вторые глаза не сообщают, чего они не видят. Тишина под книгой тоже ничего не сообщает. Она может значить «скучно», а может — «читаю, просто молчу». Отличить одно от другого мне нечем.

Поэтому просьба простая.

Если книга понравилась, поставьте лайк. Это секунда, а для меня это единственное число, по которому видно, что там кто-то есть.

Если есть что сказать, напишите. Что угодно. Где было скучно. Где вы потерялись в его счёте и перестали понимать, что он меряет. Кто из людей остался с вами. Верили ли вы Мину, когда он ошибался, — а ошибался он много раз, и я делал это нарочно. Ругань тоже годится: из ругани я узнаю больше, чем из молчания.

И один вопрос, на который мне по-настоящему интересен ваш ответ, а не мой.

В последней главе на полках две банки. Одна его, и по всем его мерам она лучше всего, что у них когда-либо было. Другая — старикова, с нижней полки, в серой нитке. Мин берёт старикову. Гу кивает.

Почему, по-вашему, он её взял?

Свой ответ у меня есть. Но Мин свой уложил в три слова и больше не нашёл, и я, пожалуй, тоже не стану.

Если наберётся достаточно тех, кому это нужно, будет «Слышать».

Спасибо.

Lanfir