Держать - Lanfir

Оно было в нём.

Он полежал, прислушиваясь, и стал перебирать, отчего это может быть.

Его ударили по голове — открытой рукой, сверху, и он тогда сложился и не мог набрать воздуха. От такого бывает. Он видел мужика в Броду, которого лягнула лошадь, и тот потом полгода видел с одной стороны хуже.

Он решил, что это оно, и что либо пройдёт, либо нет.

Не прошло.

Три недели оно было мутным пятном, а потом стало разбираться.

Он к этому времени уже понял, что это не увечье, потому что увечье не разбирается: оно или сидит, или сходит. А это делалось отчётливее — медленно, как вылезает из тумана берег.

К концу марта он различал, что их трое.

Не одно и не пятно, а три отдельных, и они не смешивались, и держались каждое своего места, и вели себя по-разному.

Он тогда впервые сел и стал смотреть на них нарочно.

Первое было тяжёлое и ровное и почти всегда одинаковое.

Оно менялось от работы и от еды: когда он таскал, оно подымалось, а к вечеру опадало; когда он не ел с утра, оно шло вниз; когда он спал мало, оно стояло низко и тускло весь день.

Он на третий день сообразил, что это тело.

Второе было быстрое и дёрганое. Оно вспыхивало и гасло по десять раз на дню, и вспыхивало на всё подряд: на то, что ложка упала, на то, что старик закашлялся, на то, что снег пошёл.

Он на это второе смотрел с недоумением, потому что не понимал, чему тут вспыхивать. Он двенадцать лет считал себя человеком спокойным, и все вокруг считали его человеком спокойным, и он и теперь ничего такого в себе не замечал.

А оно вспыхивало.

Третье было самое тихое, и он его чуть не пропустил. Оно шло ровным низким фоном и просыпалось редко, а когда просыпалось, то на одно: на резкое движение сзади, на треск в лесу, на то, что тропа пошла не туда.

Это он опознал легче всего, потому что оно один раз спасло ему ногу: он шагнул на наст, оно дёрнулось, и он перенёс вес назад раньше, чем сообразил, — а под настом была яма.

Он просидел над этими тремя всю весну.

Он попробовал сделать с ними то, что делал со всем: назвать, измерить, свести в таблицу.

Назвать не вышло.

У него было три слова — тело, чувство и вот это третье, — и слова эти были грубые до бесполезности. Тело было не только телом: оно шло вниз, когда он не спал, и это ещё туда-сюда, а вот когда он вчера полдня разбирал знаки и вечером оно стояло выше, чем с утра, — это уже никак не объяснялось.

Он попробовал завести признаки, как заводил на травы. Он их набрал полтора десятка и через месяц выкинул все: они не проверялись. Проверить признак — значит взять двадцать заведомо годных и двадцать заведомо негодных, а тут годного и негодного не было. Было только то, что есть.

Мерить тоже не вышло.

Двенадцать лет он мерил тем, что раскладывал набор и считал ступени. Тут раскладывать было нечего: набор лежал снаружи, а эти три сидели внутри, и приложить одно к другому было нельзя никак.

Он попробовал зайти с третьей стороны — не мерить, а считать случаи, как считал добычу по колышкам.

Он взялся за второе, быстрое, потому что оно было заметнее прочих. Он решил считать, сколько раз на дню оно вспыхивает, и вести этому счёт, и через месяц посмотреть, от чего зависит.

Он вёл три дня и бросил.

За первый день вышло сорок с чем-то, за второй — двенадцать, за третий он сбился к полудню. И сбился не потому, что забыл, а потому, что понял: он считает не вспышки, а те вспышки, которые заметил, — а заметить он успевает не все, и чем больше их, тем меньше он успевает.

Мера, которая портится оттого, что меришь, была ему внове.

Тогда он попробовал ещё проще: определить, что раньше — вспышка или то, на что она.

Ложка падает, и оно вспыхивает. Что первое?

Он ставил себе этот опыт недели две: ронял вещи нарочно, слушал шаги старика, ждал, пока хлопнет ставня. И ни одного раза не смог сказать.

Внутри не было времени.

Снаружи он умел разложить что угодно по вдохам и по счёту, и разложить точно. А там, внутри, всё случалось разом — и вспышка, и звук, и то, что он замечал вспышку, — и разделить их было нечем, потому что делить пришлось бы тем же самым, чем он смотрит.

Он тогда впервые понял, отчего старик не может объяснить.

Понял неполно и не про то, но что-то понял: изнутри нельзя мерить изнутри же.

Он бился об это до июня.

К июню он умел одно: смотреть на них и видеть. Ни назвать, ни сосчитать, ни сравнить вчерашнее с сегодняшним.

Он не любил такого. Он такого не выносил.

И вот тут он сделал ошибку, и она была не глупая.

Он рассудил так.

Двенадцать лет он смотрел на других и видел ступени, а на себя не видел ничего — и объяснял это тем, что нельзя увидеть собственный затылок. И вот теперь оказалось, что можно, только видно не ступени.

А что видно?

Он перебрал и остановился на том, к чему шёл всю жизнь.

Старик берёт траву и говорит: просится. Он не считает и не разбирает — он берёт и знает. Двенадцать лет Мин искал у него признак и не нашёл, и в конце концов решил, что признака нет и что старику что-то говорит изнутри.

А теперь изнутри стало говорить и Мину.

Он проверил это на всём, что помнил, и оно легло.

Легло на то, что старик не может объяснить: конечно, не может — тут нечего называть, он сам полгода пытается и не назвал ни одного. Легло на то, что старик прав на восемь десятых, а не на все десять: оно и должно быть неточным, это же не счёт. Легло даже на восьмую десятую — вот она, вот эта самая доля, которую он двенадцать лет не мог взять, потому что смотрел не туда.

Он получил объяснение, которое закрывало всё разом, и оно было такое красивое, что он ему поверил.

Он решил, что у него открылось то же самое, что у