Держать - Lanfir

Книжник провёл пальцем по ряду, останавливаясь на некоторых.

— А это ты откуда взял? — Он ткнул в один. — Этот на трёх столбах всего.

— На четырёх.

— На трёх.

— На четырёх, — сказал Мин. — Первый и второй в третьем ряду, и ещё два у обломанных, там низко и заросло.

Книжник поднял голову и посмотрел на него.

Он смотрел, наверное, столько же, сколько смотрел на доску.

Он встал, отодвинул засов на внутренней двери и сказал: заходи.

За дверью была вторая комната, и она была вся занята.

Два сундука стояли посередине, оба открытые, и от них по всему полу шли ряды — куски железа и серого, разложенные не грудами, а по одному, с промежутками, и промежутки были одинаковые. Между рядами оставлены дорожки в ступню шириной, чтобы ходить.

Мин остановился в дверях и посмотрел на это.

Он узнал устройство с одного взгляда, потому что оно было его собственное. Так же лежали у него колышки в лесу. Так же он раскладывал под навесом четырнадцать взятых и четырнадцать забракованных.

— Семьсот двадцать шесть, — сказал Вэй. — По меткам. Вон те — с числами, эти — со словами, а тут я не разобрал.

Он говорил это без гордости и без жалобы, ровно, как говорят про то, что стоит в доме давно.

— Тридцать лет, — сказал он.

Разговаривали они до утра.

Мин потом не мог толком восстановить порядок: они перескакивали, и оба перескакивали, и оба понимали друг друга с половины слова, и это было такое, чего Мин не испытывал за двадцать лет ни разу.

Он всю жизнь объяснял.

Он объяснял старику, объяснял мужикам на тропе, объяснял Ланю, и всегда — медленно, с начала, разжёвывая, и всегда до половины, потому что дальше слушать переставали.

Тут не надо было объяснять.

Он говорил «я считал частоты» — и книжник кивал и спрашивал, за сколько столбов. Он говорил «значки идут группами, значит знак не вещь, а часть вещи» — и книжник говорил: да, тридцать лет как знаю, и я думал, я один.

К середине ночи Мин обнаружил, что говорит быстро, много и с удовольствием, и услышал себя со стороны, и на секунду смутился.

Книжник этого не заметил, потому что говорил так же.

Один раз, часа в три, они замолчали оба, разом, — и молчание вышло не пустое, а такое, в каком отдыхают.

Мин сидел на полу между рядами, потому что стула второго не было, и держал в руках кусок серого с двумя знаками.

И вот тогда с ним случилось то, чего он не ждал и к чему был не готов совершенно.

У него защипало в глазах.

Он этому удивился так, что чуть не выронил кусок. Он не плакал двадцать лет — не мог, пробовал, знал про себя, что не умеет, и давно перестал считать это бедой.

А тут защипало от того, что человек напротив, услышав про частоты, кивнул и спросил, за сколько столбов.

Оно не пошло дальше, как не шло никогда.

Он посидел, подождал, пока пройдёт, и оно прошло, и он ничего про это не сказал ни тогда, ни потом.

Под утро Вэй сказал:

— Оставайся.

Мин посмотрел на него.

— У меня тут места хватит, — сказал Вэй. — Работы на двоих на сто лет. Ты меткам счёт ведёшь лучше моего, я вижу. Я плачу, я не бедный.

— У меня старик.

— Старый?

— Восемьдесят шесть.

Вэй помолчал.

— Ну так тем более, — сказал он.

Мин не ответил.

— Ты подумай, — сказал Вэй. — Я тут один. Я тридцать лет один, ко мне копальщики ходят, и всё. — Он повёл рукой на ряды. — Вот это всё я один и разложил, и один буду складывать, пока не помру, и потом это выкинут.

Он сказал это спокойно, и от того, как спокойно он это сказал, было понятно, что он думал об этом много раз.

— Я подумаю, — сказал Мин.

Он сказал это, чтобы не отвечать, и Вэй это понял.

Что он узнал, укладывалось в немногое.

Книжника звали Вэй. Он тридцать лет покупал у копальщиков всё, что с метками, и собрал, по его словам, семьсот с чем-то кусков, и всё это лежало у него в двух сундуках, разобранное и разложенное.

Читать он умел на пятую часть.

— Только числа, — сказал он. — Числа простые. У них десять знаков и десять на десять, как у нас. Слова я не беру, слова у них другие.

Мин попросил показать.

Вэй показал. Он взял с доски пять знаков — ту самую группу, которая стояла первой на каждом столбе, — и сказал:

— Это число.

— Какое?

— Смотря на каком столбе. Они разные.

— Они по порядку идут, — сказал Мин. — Я не проверял, но по расположению должны.

— По порядку, — сказал Вэй. — От первого до сто девятого. Столбы просто пронумерованы, ничего там нет.

Мин кивнул. Он так и думал.

А потом Вэй сказал вторую вещь, и от неё Мин перестал дышать.

— А вот вторые числа интересные, — сказал он. — Ты их не выписал, они не на всех.

— На тех, что в рядах?

— На рядах, да. Одно число на ряд. — Вэй порылся в столе и вытащил обрывок пергамента, весь исписанный. — Я их с четырёх рядов знаю точно, с трёх примерно.

— И что там?

— Они удваиваются.

Мин не пошевелился.

— Как удваиваются?

— Так. Первый ряд — число. Второй — вдвое меньше. Третий — ещё вдвое. — Вэй пожал плечами. — Не знаю зачем. Может, счёт какой хозяйственный. Может, годы. Удваивается — и всё.

— В обе стороны ровно?

— Ровно.

Мин посидел молча.

— А между третьим и четвёртым? — спросил он.

Вэй поднял брови.

— Ты и это заметил?

— Там промежуток шире. И после седьмого.

— Там не вдвое, — сказал Вэй. — Там я вообще не понимаю. Больше, чем вдвое, и не в целое число раз. Я на этом тридцать лет стою и не сдвинулся.

Мин вышел от него на рассвете.

Он шёл по пустой улице, и его трясло, и он не сразу понял отчего.

Он в двенадцать лет сидел на осыпи и угадал двойку.

Он тогда честно сказал себе, что выбрал её не потому, что она верная, а потому, что она простая, и что втрое подходит тоже, и вчетверо подходит, потому что проверять нечем. Он обещал себе проверить и не проверил ни в тот год, ни в следующий, ни за восемь лет.

И вот пришёл человек, который тридцать лет читает мёртвые числа, и сказал: вдвое.

Он проверил себя