Держать - Lanfir

Сосна на опушке в первый же вечер.

И тут он дошёл до второго, и второе было хуже первого.

Он всё время мерил себя вдохами.

Вдохи — это сколько времени он держит. Не как высоко, не как тонко, не что именно, а сколько.

И он ни разу за шесть лет не спросил себя, отчего вдохов бывает больше.

Он всегда думал одно: больше — значит лучше. Он это вывел в тринадцать, потому что тогда так и было: он рос, различал тоньше и держал дольше, и всё шло вместе, и он привык, что это одно и то же.

А это не одно и то же.

Держать тяжёлое трудно. Держать лёгкое легко.

На Плеши он держал по пятьдесят два не потому, что стал сильнее. Он держал по пятьдесят два потому, что держал низкое, и низкого держать можно сколько угодно, как можно сколько угодно нести пустое ведро.

Он сидел на лавке в темноте и складывал это до конца.

Мера была верная. Прибор не соврал ни разу и показывал ровно то, что показывал всегда: длительность.

Он сам приписал длительности значение, которого у неё не было, и потом шесть лет читал по ней высоту.

И на Плеши, когда число полезло вверх вчетверо, он прочёл это как рост.

Оно и было ростом. Ростом того, сколько он может нести пустое ведро.

Он потом много раз возвращался к этой ночи и всякий раз находил в ней одно и то же место, самое неприятное.

Не то, что ошибся. Ошибался он всю жизнь и умел это переносить.

А то, что проверить было можно.

Ему для этого не надо было ни грамоты, ни книжника, ни Столбов. Ему надо было один раз, всего один раз за шесть лет, посадить рядом свой набор и спросить: держу дольше — а вижу ли тоньше?

Он этого не сделал, потому что оно и так сходилось.

Он вспомнил Клина, и серое лицо, и то, как возчик сказал: ты в зеркало смотришься. Он вспомнил, как в восемь лет разложил на берегу камешки, которые ничего не значили, и как всё в них сходилось само с собой и ни в одном месте не задевало за то, что снаружи.

Двенадцать лет прошло.

Он сделал то же самое.

Дальше пошли месяцы, и месяцы были плохие.

Понять он понял, а лучше от этого не стало.

Он теперь знал, что съехал, и знал, отчего, — и не знал, что с этим делать, потому что не поднимался никогда: он всю жизнь только рос, и ему не приходило в голову, что можно упасть и что вставать придётся отдельно.

Он попробовал взяться за силки в июне и поставил двенадцать штук за три дня, а потом не пошёл проверять.

Он попробовал считать и обнаружил, что теряет нить на третьем шаге. Не забывает — просто отпускает, потому что не держит.

Он попробовал сидеть на осыпи, как сидел с девяти лет, и высидел четверть часа и ушёл, потому что стало скучно.

Скучно.

Ему никогда в жизни не было скучно.

Считать он перестал не сразу и заметил это позже всего.

Он ходил за водой, как ходил двенадцать лет, и однажды в июле, поставив кадки, подумал: а сколько сегодня вышло?

Он не знал.

Он не сбился и не забыл. Он не считал — просто нёс воду и не считал, и, судя по всему, не считал уже давно.

Он стал вспоминать, когда считал в последний раз, и не вспомнил.

Он пошёл и сходил ещё раз нарочно, чтобы посчитать.

Вышло восемьдесят четыре. От двора до ручья было восемьдесят четыре шага и всегда было восемьдесят четыре, он это знал десять лет.

Он донёс воду, поставил и сел на порог.

Он считал шаги с семи лет. Он считал их, когда у него пропали родители, когда его выгоняли из дворов, когда он умирал под навесом; он считал их в жару, во сне и на ходу, и не мог перестать, даже когда хотел.

Теперь он мог.

Время в те месяцы шло не так, как всегда.

Раньше день был расчерчен: круг, разбор, вода, зола, сушка, второй круг. Он знал, сколько на что идёт, до четверти часа, и, оглядываясь на неделю, мог сказать, что делал в каждый её день.

Теперь дни лежали кусками.

Он помнил, что была жара. Помнил, что один раз шёл дождь трое суток и он смотрел на него из-под навеса и ни разу не подумал ни о чём. Помнил, что косил в августе, потому что косить надо было, и не помнил, сколько косил и сколько выкосил.

Однажды в конце августа он спросил у старика, какое число.

Тот сказал.

Мин посчитал и получил, что от Плеши прошло четыре месяца, а по его ощущению прошло полтора.

А в июле упало и число.

Он вспомнил про него сам, и вспомнил с некоторым усилием: он не мерил с мая.

Он сел на осыпи, приготовился и стал держать, и оно рвалось раз за разом — на втором вдохе, на третьем, — и он с пятой попытки взял четыре.

Он проверил на другой день. Пять.

Через неделю — четыре.

У него было четыре в тринадцать лет, в первый год, когда он только начал мерить и ещё не умел.

Он посидел с этим и не нашёл, что сказать. Последнее, что он привёз с Плеши, — единственное, чем он мог утешаться и что казалось прибытком, — оказалось при нём ровно до тех пор, пока он оставался внизу.

Он поднялся немного за лето. Число упало.

Оно с самого начала мерило не то. Просто теперь оно врало в другую сторону, и в этой стороне вранья было не спрятать.

Вытащил его старик, и вытащил не словами.

Он не объяснял и не уговаривал, и, судя по всему, ничего из того, что Мин понял ночью, не понимал сам.

Он просто перестал давать поручения и стал давать работу.

Он посадил его толочь.

Толочь надо было корень — сухой, твёрдый, — и толочь долго, пока не пойдёт в пыль, и потом просеивать через тряпицу, и то, что не прошло, толочь снова. Работа была самая тупая из всех, какие есть у травника, и её всегда делали в дождь, когда нельзя выйти.

Старик поставил перед ним ступку и мешок и сказал:

— Толки.

— Сколько?

— Мешок.

В мешке было на