Держать - Lanfir

Мин к этому времени научился с таким обходиться: он такие вещи не отбрасывал, а откладывал в отдельное место и помечал «проверить».

Он и это пометил «проверить».

Считать он начал в ту же ночь.

Задача была ясная и красивая, и она сложилась у него в голове за час.

Первое. Он умеет держать. Он девять лет убивал зайцев и последний год научился при этом брать, и брал, и проверял, и знает, что это не выдумка.

Второе. Берёт он мало и берёт редко: с одного зайца — доля, и держится она полдня, и к вечеру оседает. Шестьдесят зайцев за лето дали ему шестьдесят полудней и ни одного вершка постоянного.

Третье. Почему мало — понятно: из зайца выходит немного. Косуля дала бы больше, но косулю он берёт раз в год.

Четвёртое, и вот тут оно и щёлкнуло. Если из одного зайца выходит столько-то, а на Плеши лежит то, что вышло из тысячи человек, — то там лежит столько, что счёта нет.

Он посчитал грубо и получил числа, от которых стало жарко.

Человек стоит выше зайца ступени на три. Три ступени — это восьмикратно. Тысяча человек — это восемь тысяч зайцев. А он с одного зайца брал долю и был этому рад.

Он пересчитал трижды.

Каждый раз выходило то же самое.

Он проверил, где может ошибаться, — он к девятнадцати годам уже приучился искать не подтверждение, а дыру.

Он нашёл три дыры и все три заткнул.

Не свежее. Он подумал об этом первым делом, потому что видел, как из зайца уходит за несколько вдохов, и понимал, что там-то давно. Он повертел и решил: ну и что. Уголь горит через год после того, как срубили дерево. Сухая трава через два года держит. Не портится же оно.

Не поймает. Он подумал и об этом. Из зайца он ловил в тот миг, когда выходило, — а тут выходить нечему, оно уже вышло и лежит. Он решил, что лежащее взять проще, чем летящее: на то оно и лежит.

Опасно. Про это говорили все и всегда, и Мин отнёсся к этому серьёзно. Он расписал:

— идти день, значит уйти можно за день; — пробыть недолго, начать с малого; — мерить себя вдохами, как мерил девять лет; — если вдохи пойдут вниз — уходить сразу.

Последнее он подчеркнул и был им особенно доволен. У него была мера. Не чутьё, не «просится», а число, которое он ведёт с тринадцати лет и в котором знает каждое своё значение.

Мера была надёжная. Она за шесть лет ни разу его не подвела.

Пошёл он в конце апреля, когда сошёл снег и стало видно землю.

Старику он сказал, что идёт за первым корнем на дальние ямы, и это было первое враньё за десять лет, и оно далось ему легче, чем он ожидал.

Он взял на три дня еды и рассчитывал на один.

Плешь он увидел издалека и опознал сразу.

Лес шёл, шёл — и кончался.

Он не редел и не сходил на нет, как сходит лес у болота или на камнях. Он кончался чертой. По ту сторону черты стояло голое: серо-бурая земля, кочки, редкая жёсткая трава пучками, и всё это шло версты на полторы и упиралось в лес с другой стороны.

Мин прошёл вдоль опушки с четверть версты, глядя.

Черта была ровная. Не круглая, не прямая, а неправильная — как бывает неправильно пятно, — но резкая: вот сосна, вот в шаге от неё уже ничего.

Он присел и посмотрел на землю по обе стороны.

Земля была одна и та же.

Он вошёл в полдень.

Первое, что он отметил, — тишина.

Не было птиц. Он стоял и слушал, наверное, четверть часа, и не услышал ни одной, а за спиной, в лесу, они шли обычным весенним ором.

Не было и мошки, хотя стоял конец апреля и в лесу её уже подняло.

Второе, что он отметил, — тяжесть.

Она пришла не сразу, шагов через двести, и была на удивление знакомая: так бывает, когда не выспался и делаешь третий час подряд что-то, чего не хочешь. Ноги пошли хуже. Мысли пошли короче.

Он остановился и записал у себя: двести шагов, стало тяжело.

Он это заметил и не испугался, потому что это было ровно то, о чём говорили все и всегда, и он был готов.

Он смотрел, и он увидел.

Земля была полна.

Он не мог сказать «густа» — густым он называл живое, а тут живого не было вовсе. Это было другое: тяжёлое, ровное, лежащее, и оно шло от земли на высоту колена и выше, и стояло неподвижно, и его было столько, что первые минуты Мин просто смотрел и не мог оторваться.

Он присел и потрогал землю рукой.

Рука ничего не почувствовала. Земля была земля, сырая и холодная.

А смотрение говорило: полно.

Он сел прямо там, на кочку, и стал держать.

Он делал всё, как научился.

Он смотрел на то, что лежало в земле, — и одновременно помнил себя: вот я, вот руки, вот дышу, вот кочка подо мной сырая.

Обе вещи разом, и обе целиком.

И оно встало сразу.

Он даже растерялся: у него это никогда не вставало с первого раза, всегда рвалось на первых двух-трёх попытках, и он привык тратить на разгон четверть часа.

Тут встало.

Он стал считать вдохи.

Десять. Двадцать. Он ждал срыва на седьмом, потому что дольше семи он не держал ни разу за всю жизнь.

Тридцать.

На тридцати он чуть не сбился от того, что подумал про тридцать, — и удержал, и пошёл дальше.

Сорок один.

Он разжался сам, потому что затекла спина.

Он сидел на кочке и не двигался.

Сорок один.

Его лучшее было двенадцать, и то в тишине, на своей осыпи, в самый лучший день, и это было четыре года назад, до того как он потерял четверть после трёх суток. С тех пор он держал семь, редко восемь, и уже начал думать, что двенадцати больше не будет никогда.

Сорок один.

Он попробовал ещё раз, чтоб проверить.

Тридцать восемь.

Ещё раз — сорок четыре.

Он проверил четвёртый раз и получил сорок, и на этом перестал проверять, потому что четырёх раз довольно, а он и так знал, что не ошибается: он мерил эту меру шесть лет и в ней не путался.

Он встал, прошёлся,