Держать - Lanfir

Он оставил дров на месяц, наносил воды в обе кадки, наколол щепы, перетолок всё, что могло понадобиться, и сложил у печи так, чтобы можно было брать не вставая. Он снял силки — все семьдесят, — чтобы не пропадала добыча в петлях и не пришлось бы старику тащиться по кругу.

Он попросил соседей приглядеть, и соседей у них не было.

Он в конце концов сходил в Ключи и договорился с бабой, которая брала у них отвар, чтобы она заходила раз в четыре дня. Она согласилась за меру муки. Мин заплатил вперёд и всю дорогу потом думал, что зря заплатил вперёд.

Уходя, он обернулся у края лощины.

Старик стоял у навеса и не смотрел ему вслед; он подвязывал пучки, потому что подвязывать пучки надо было в тот день.

Дорога на запад шла от Брода и была плохая.

Соляной путь кончался у Брода, дальше шёл просёлок, потом тропа. По ней ездили и ходили — не густо, но ходили, — и все шли за одним и тем же.

На второй день он нагнал двоих с тачкой и пошёл с ними, и они всю дорогу рассказывали, как там всё выбрано и как раньше было.

Мин слушал и складывал.

Выходило, что Столбы копают лет двести. Что первые сто брали железо и брали его столько, что весь Ржавый уезд ковали из него. Что потом железо кончилось и стали брать всё подряд, и теперь идут за тем, что осталось: за кусками, которые в Броду берёт один человек и берёт дорого, а зачем — неизвестно.

— Книжник, — сказал старший. — Он не всё берёт. Он берёт с метками.

— С какими метками?

— А кто ж его знает. Он посмотрит и скажет: эту беру, эту нет.

Столбы Мин увидел с гряды на третий день и в первую минуту не понял, что видит.

Он ждал развалин — стен, обломков, чего-нибудь вроде того, что бывает от избы, когда она сгорит.

Внизу, на плоском, стояли столбы.

Их было много — он потом сосчитал и получил сто девять целых и ещё десятка два обломанных, — и стояли они рядами, и ряды шли ровно, и между рядами были одинаковые промежутки.

Каждый столб был выше сосны и толщиной в три обхвата.

Они были не из камня и не из дерева. Мин подошёл к первому, положил ладонь и отдёрнул: столб был тёплый. Февраль стоял морозный, ветер шёл низом, у него самого пальцы не гнулись — а серая гладкая поверхность была тёплая, как бок печи через сутки после топки.

Он проверил на втором и на пятом. Одинаково.

Он обошёл один кругом и не нашёл ни шва, ни стыка, ни следа обработки. Столб был цельный, будто вытек и застыл.

И он был новый.

Вот это Мин отметил позже всего и удивился больше всего. Двести лет тут копали, ломали и жгли костры под самыми основаниями — он видел копоть, — а серое не выщербилось, не потрескалось и не стёрлось. Копоть лежала сверху и стиралась ладонью, и под ней было гладко.

Он поскрёб ножом. Нож не взял.

Он ударил обухом — не сильно, — и звук вышел глухой и короткий, будто бил по земле, а не по столбу в три обхвата.

Ничего между ними не стояло. Что стояло когда-то, унесли: земля вокруг была перекопана и перекопана многократно, ямы шли поверх старых ям, и в отвалах лежала битая порода, черепки и палая листва.

Он спустился и пошёл по рядам, считая.

Промежутки между столбами были одинаковые. Между рядами — тоже.

Кроме двух мест.

Он нашёл их к вечеру, обойдя всё поле дважды.

В двух местах ряд шёл, шёл — и промежуток был шире. Не вдвое, а меньше, примерно в полтора раза, и он вымерил это шагами трижды, потому что не поверил.

Между третьим и четвёртым рядом.

И между седьмым и восьмым.

Он стоял в этом широком промежутке, когда стемнело, и не двигался.

Три щепки и два пропуска.

Он сел прямо там, на землю, и стал выкладывать заново — не щепками, а тем, что было под рукой: камешками. Он выложил семь. Потом восемь. Потом посмотрел на выложенное и на ряды, и они сошлись.

Семь рядов, и между третьим и четвёртым шире, и после седьмого шире.

А та железка была та же лестница, только в руке.

Копальщиков там жило четверо.

Они стояли лагерем в дальнем углу поля, под навесом из тех же серых обломков, и жили там с осени до весны, а летом уходили: летом трава и не видно, где рыто.

Приняли его без радости и без вражды. Он принёс с собой мяса, и мясо решило дело.

Три дня он копал вместе с ними, потому что иначе там делать было нечего, и потому что копальщик, который не копает, вызывает вопросы.

Работа была тупая и тяжёлая.

Копали у оснований, куда ещё не добрались, — а не добрались только там, где предыдущие бросили, а бросили они там, где земля хуже. Слой шёл мёрзлый на полтора локтя, потом талый, потом опять что-то каменное. Долбили, выбирали, просеивали руками, потому что сита не было.

За три дня вчетвером взяли: пригоршню железных обломков, восемь кусков серого — мелких, с ноготь, — и черепки, которые никто не брал.

Ели раз в день. Спали под навесом, на лапнике, вповалку, и Мин впервые в жизни ночевал вплотную к чужим людям и первую ночь не спал вовсе.

Разговаривали мало и всё об одном: где рыть, кто где рыл, сколько дал книжник в прошлый раз.

К нему приглядывались.

На второй день младший спросил, откуда он, и Мин сказал: из-за Ключей, от травника. Это подошло — травник объяснял и мешок, и то, что парень не пьёт.

А на третий старший, Хэн, сказал ему у костра:

— Ты за чем пришёл-то?

— Смотрю.

— Смотришь. — Хэн пожевал. — Ты вторые сутки на столбы лазишь. Там нет ничего, там до тебя лазили двести лет.

— Я не за железом.

— А за чем?

Мин помолчал и сказал правду, потому что врать было хлопотнее:

— Там значки. Я хочу их запомнить.

Хэн посмотрел на него, потом на остальных, и остальные посмотрели тоже.

Потом он сказал:

— Ну запоминай.

И больше его не трогали, а между собой, как Мин слышал, называли его после этого не иначе как «травников блаженный». Ему это было безразлично: его называли так всю жизнь и