Держать - Lanfir

прошёл свой список, и на пункте «густо бывает разных сортов» остановился и решил, что это детское, восьмилетнее, и что сортов никаких нет, а есть одна лестница.

Он это вычеркнул. Он помнил, как вычеркнул, и помнил, что было при этом хорошо.

С тех пор прошло три месяца.

Он посидел ещё немного и признал, что вычеркнул зря, и что вычеркнул он не потому, что проверил, а потому, что проверять было не на ком. В долине стоял один старик, и на одном старике сортов не видно.

Он тогда впервые за много лет почувствовал то, чего у него давно не бывало: что под ним поехало.

Не всё. Одна доска.

Он посчитал, сколько ещё пунктов он вычеркнул тем же способом — глядя на одного старика и на самого себя, которого не видит, — и получил, что почти все.

Торговали в первый же день, и вот тут он получил вторую пощёчину.

Старик сдавал в две лавки — тому же, кому сдавал тридцать лет. Мин стоял рядом и слушал цены.

Потом прошёлся по рынку и послушал другие.

Им платили втрое ниже.

Не вдвое и не «немного меньше» — втрое, и платили так, судя по всему, много лет. Мин обошёл ряды, сложил, пересчитал, обошёл ещё раз и получил то же самое.

Он сказал старику вечером.

Старик выслушал.

— Ну, — сказал он.

— Что «ну»? Втрое.

— Он у меня берёт всё. И зимой берёт, когда никому не надо.

— За треть цены.

— Он берёт всё, — повторил старик. — А те возьмут хорошее и уйдут.

Мин открыл рот и закрыл, потому что это был довод, и довод настоящий, и он его не учёл, потому что не знал, как здесь торгуют.

Но он посчитал и на другой день, и вышло, что даже с этим — вдвое.

Он сказал и это.

Старик посмотрел на него и сказал:

— Может, и вдвое.

И больше про это не говорил ни в тот раз, ни в следующие.

Мясника он нашёл на третий день.

Он про него помнил восемь лет — с того дня, как возчик с больной ногой сказал во дворе: у нас в Броду свой есть, мясник, а на синем стоит, мужики говорят — мастер.

Мясник был на месте, и лавка была большая, и народу у неё стояло.

Мин купил у него мяса на медяк, чтоб было зачем стоять, и простоял четверть часа, и смотрел.

Мясник стоял ниже старика.

Не немного ниже. Заметно, на ступень, а то и больше, и Мин проверил это трижды, отходя и возвращаясь, потому что не поверил.

Он потом ходил и разбирал это два дня.

Мясника весь город звал мастером. Про него говорили на тракте за два дня пути. Он стоял в лавке, здоровый, громкий, довольный, и у него было шесть работников.

А старик Гу, которого в Ключах звали травником и больше никак, стоял выше — и стоял выше десять лет подряд, каждый день, и Мин это видел с девяти лет и не понимал, что видит.

Он вывел из этого вот что.

Слово «мастер» — не про лестницу. Оно про то, сколько у человека работников и как громко о нём говорят.

Вывод был верный ровно наполовину, и той половины, которой он ошибался, он не заметил.

Про Столбы он услышал в последний вечер, в питейном.

Они туда не заходили; они шли мимо, и оттуда вывалился человек и стал предлагать купить.

У него в тряпке лежали железки. Не оружие и не украшения — какие-то куски: обломок с ровным краем, круглая пластина с дырой посередине, и штука вроде гребёнки, у которой зубцы стояли не подряд, а с пропусками.

— С Столбов, — сказал он. — Сам копал.

Старик мотнул головой и пошёл.

Мин остался.

Он взял гребёнку и повертел её. Зубцы стояли с пропусками, и пропуски были неодинаковые, и он, сам не заметив как, начал их считать.

Один, потом пропуск. Два, пропуск. Три.

Дальше он не досчитал, потому что человек забрал у него железку.

— Купишь?

— Сколько?

Тот назвал цену, и цена была такая, что Мин молча пошёл догонять старика.

Уже отойдя шагов на двадцать, он обернулся и спросил:

— А где эти Столбы?

Человек махнул рукой на запад.

— Три дня, — сказал он. — Только там нечего брать, всё выбрали. Одно железо гнилое.

Домой шли четыре дня, потому что старик шёл медленно.

Мин вёз санки и почти всю дорогу молчал, и старик тоже молчал, и это было привычно и хорошо.

На третий день, уже за Ключами, он сказал:

— Я тут посчитал.

Старик хмыкнул: он знал эту присказку двадцать лет.

— Я про мир, — сказал Мин. — У меня выходило, что я его знаю. Я в августе сел и проверил, и не нашёл, где не сходится.

— А теперь нашёл?

— Я город посчитал втрое меньше, чем он есть.

Он подумал и добавил:

— И я не знал, что в голове может кончиться.

Старик шёл ещё шагов десять.

— Ну и хорошо, — сказал он.

— Что хорошо?

— Что кончается.

Он не объяснил, и Мин не стал спрашивать, потому что за десять лет выучился не спрашивать дважды.

Но зубцы с пропусками он в ту ночь считал, засыпая, и потом ещё много ночей.

Глава восемнадцатая. Шов

Всю зиму он считал зубцы.

Считать было нечего: железку у него забрали через полминуты, и в память легло немного. Один зубец — пропуск. Два — пропуск. Три.

Дальше не было.

Он выложил это на столе щепками, и получилось глупо: три щепки и два пропуска. Из трёх щепок ничего не выводилось. Он попробовал достроить по своей лестнице — если ступени ровные, то и зубцы должны стоять ровно, — и вышло, что тогда пропусков быть не должно вовсе.

А пропуски были. Он их видел и видел, что они неодинаковые.

Значит, тот, кто это делал, знал что-то, чего Мин не знал.

Он додумался до этого к январю и после этого спал плохо.

Сказал он в феврале, и сказал прямо.

— Я схожу на Столбы.

Старик поднял голову.

— Далеко.

— Три дня от Брода. Значит, отсюда пять. Туда и обратно с неделей на месте — недели три.

— Зачем?

Мин подумал, как это сказать, и не придумал.

— Там разметка, — сказал он. — Мне нужна разметка.

Старик посмотрел на него довольно долго и вернулся к работе.

— Иди, — сказал он.

Три недели старик оставался один, и это была