Держать - Lanfir

Он начал не с того конца, испортил шкуру в двух местах, дважды резанул по кишке и потом полчаса отмывал снегом мясо, которое от этого всё равно пахло. Нож он посадил на кости и правил его прямо там, о камень, и правил плохо.

К темноте у него вышло четыре куска, которые он мог унести, и куча, которую унести не мог.

Он перетаскал за три ходки, и последнюю делал уже в темноте, и на второй ходке подумал, что надо было тащить сначала заднюю часть, а не переднюю, потому что задняя тяжелее и нести её надо было по свету.

Он это отметил.

Старик вышел на первую ходку и остановился в дверях.

Он посмотрел на Мина — на куртку, которой тот душил косулю и которую надел обратно, на руки, на плечо, которое уже не поднималось, — и ничего не спросил.

На второй ходке он вышел следом и молча взял вторую половину.

Дошли до места, старик поглядел на разделанное, поворошил ногой то, что Мин бросил, и сказал:

— Печень где?

— Там.

— Печень надо было первым делом.

Он больше ничего не сказал, и они таскали до полуночи.

Он думал об этом до Нового года.

Мяса вышло столько, что зиму они прожили не считая.

А Мин ходил и разбирал.

Он получил ответ на то, что мучило его с восьми лет: куда. Вниз. В землю. И не только у косули: он проверил на зайцах и увидел то же самое, только меньше, и на мыши увидел, и на птице.

Всё, что живёт, стоит наверху. Всё, что умирает, отдаёт вниз.

И тут он вспомнил три ступени Ланя.

Лань не умер, и три ступени вернулись — он проверил тогда же, через месяц, и Лань стоял, где стоял до топора. Значит, при смерти уходит всё, а при беде часть, и часть эту можно вернуть, если выжил.

Он записал и это.

А потом задал себе тот вопрос, который и сделал всю остальную его жизнь.

Можно ли взять?

Он рассуждал так.

Уголь, сгорая, отдаёт вверх, и это уходит в воздух и пропадает, если рядом никого. А если рядом человек и человек греется, то не пропадает: человек берёт.

Косуля, умирая, отдаёт вниз. Рядом человек. Человек стоит и не берёт.

Почему?

Он перебрал всё и остановился на самом простом: потому что он ничего не делал. Он сидел, трясся и смотрел, и вниз ушло мимо него, потому что ему нечем было ловить.

А чем ловят, он не знал.

Он ставил опыты всю зиму и всю весну, и все они не вышли.

Он пробовал держать руки над зайцем в момент. Ничего. Он пробовал прижимать его к себе. Ничего. Он пробовал дышать, задерживать дыхание, считать, зажмуриваться, смотреть в упор.

Он пробовал смотреть изо всех сил — так, что после этого болела голова, — и один раз досмотрелся до того, что перестал понимать, где он и который час, и обнаружил себя стоящим на коленях над мёртвым зайцем неизвестно сколько времени.

И вот тогда он заметил одну вещь, которая ему не понравилась и оказалась ключом.

Когда он смотрел изо всех сил, его не было.

Он проверил это нарочно. Он поймал, отпустил, поймал снова и всё это время следил не за зайцем, а за собой: где я, что я, стою или сижу. И оказалось, что чем сильнее он смотрит, тем меньше себя. На самой глубине смотрения от него не оставалось никого: был заяц, было то, что из него шло, и не было никакого Мина, который бы это видел.

Он вспомнил ручей в восемь лет и слово, которое кричали и которое он не отнёс к себе.

То же самое.

И тогда он придумал.

Мысль была такая: если ловить нечем, потому что ловца нет, — значит надо, чтобы был.

Надо смотреть на зайца и одновременно не потерять себя.

Он попробовал в тот же вечер и обнаружил, что это не просто трудно, а трудно так, как не бывает.

Смотреть он умел. Помнить себя он тоже умел — стоя, ничего не делая, он мог сколько угодно держать в голове: вот я, вот руки, вот дышу. По отдельности каждое давалось само.

А вместе они не держались.

Стоило ему уйти в смотрение — себя не было. Стоило вспомнить себя — смотрение делалось плоским, и он видел не ступени, а просто зайца.

Оно рвалось каждый раз, и рвалось мгновенно, как рвётся нитка, если тянуть с двух концов.

Он бился об это два месяца.

Два месяца вышли тяжёлые, и тяжесть была не та, к какой он привык.

От работы он уставал телом и знал это чувство с девяти лет. От счёта не уставал вовсе. А тут наваливалось иначе: он делал одну попытку, и после неё минут двадцать не мог ни считать, ни разбирать, и в голове стояла мутная, ватная тишина, и хотелось лечь.

Он попробовал делать по десять попыток в день и на четвёртый день понял, что дальше третьей толку нет: третья ещё как-то шла, а с четвёртой он уже не мог собрать даже простое смотрение.

Он снизил до трёх и повёл счёт.

За май вышло восемьдесят четыре попытки и ноль.

Он несколько раз ловил себя на том, что готов бросить, и всякий раз это было не отчаяние, а простой расчёт: восемьдесят четыре к нулю — цифры, при которых он бросил бы что угодно другое.

Он не бросил.

Он потом вспоминал, что второй раз в жизни поступил против собственного счёта. Первый был в апреле, когда ему было десять и у него было пятьдесят три постановки и один заяц.

В конце мая он один раз почти поймал.

Он смотрел на мёртвого зайца — уже мёртвого, взятого волосом, — и вдруг на один вдох было и то и другое: и уходящее, и он сам, сидящий на корточках с ободранными коленями.

Один вдох.

Потом он обрадовался, и от радости всё село.

Он потом два дня разбирал, почему село, и вывел неприятное: радость помешала так же, как мешала бы боль. Всё, что про себя, — мешает. А помнить себя надо, и это не одно и то же.

Он не смог развести эти две вещи словами и запомнил их на ощупь: помнить себя — можно; думать про себя — нельзя.

Разницу он