Держать - Lanfir

Он сложил вот что.

Зола у человека — то, что из него выходит. Не то, что выходит телом; телом выходит красное и оранжевое, и это он и так знал. А то, что выходит, когда человек кричит.

Он вспомнил тёткину избу и то, как считал там дни в семь лет. Набиралось, потом кричали, потом делалось пусто, потом набиралось снова. Он тогда назвал это словом «сливают» и с тех пор к нему не возвращался.

Теперь оно встало на место.

Они не просто так сливают. Они сливают золу. То, что осталось после того, как в них что-то поднялось.

Он проверил на себе, насколько мог, и получил, что у него это тоже есть. Он не кричал никогда — но когда его в семь лет держали головой в сугробе, и когда он держал Ланю руку под ножом, и когда стоял над черепками разбитого горшка, — внутри делалось тяжело и вниз, и это было то самое.

Только у него оно не выходило.

Он вспомнил, как в семь лет вывел: если у них сливается, а у меня нет, значит у меня набирается.

Он тогда не знал, что это значит, и отложил.

На вторые сутки он стал считать, сколько.

Он взял свой набор — камень, мёртвое, живое — и стал прикидывать по ступеням: сколько в человека входит хлебом за день и сколько остаётся в человеке, если считать по вдохам, которые он умеет мерить.

Считать было почти нечем, и он это понимал, и всё равно считал.

Выходили числа, которых не могло быть.

Если каждая ступень вдвое, а от хлеба до него семь ступеней, то человек за день перегоняет столько, что если бы это где-то оставалось, то через год он стоял бы на самом верху лестницы и выше.

А он не стоял.

Значит, почти всё уходит.

Он сидел с этим на осыпи — уже вечерело вторые сутки — и понимал, что подошёл к чему-то большому и что ещё немного.

Куда уходит.

Он стал ловить это на выходе.

Мысль была простая: раз оно из человека выходит, значит должен быть миг, когда оно выходит, и в этот миг его можно увидеть. Он видел, как пустеет заяц. Он видел, как съезжает Лань. Значит, увидит и это.

Нужен был человек, который сольёт при нём.

Во дворе был один человек, и он спал.

Мин сидел на осыпи, смотрел вниз, на тёмную избу, и прикидывал, чем можно вывести старика из себя.

Он прикидывал это подробно и без всякого затруднения, потому что за шесть лет узнал его насквозь: старик не злился ни на что, кроме одного — когда портили работу. Испорченный сбор он переживал молча. А вот если бы кто-нибудь высыпал в очаг просушенное с нижней полки, то, наверное, вышло бы.

Мин дошёл до этого места и остановился — не потому, что стало стыдно, а потому, что сообразил: он не сможет одновременно портить и смотреть. Надо, чтоб сорвалось само.

Тогда он стал думать, как сделать, чтоб сорвалось само.

Он думал об этом, наверное, час, и додумался до трёх способов, и все три были осуществимы.

Ему не было при этом ни стыдно, ни страшно, ни как-нибудь ещё. Он выбирал способ так же, как выбирал, где поставить силок.

Он потом, через месяц, вспомнил этот час и попробовал ужаснуться, и — вот тут было самое неприятное — тоже не смог. Он помнил, что думал; он помнил, что это был он; а ужаса не набралось ни на грош, как не набиралось слёз.

Он записал у себя: наверху нет страха, и стыда наверху тоже нет.

И не понял, хорошо это или плохо.

Он не успел.

Он выбрал способ и решил, что сделает утром, потому что утром светлее и лучше видно, — и до утра оставалась ещё вся ночь, а ночь была своя, и в ней ещё столько всего складывалось.

Он вернулся к тому, куда уходит, и просидел над этим всю третью ночь.

Третьи сутки он помнил хуже.

Он помнил, что было холодно и что он этого не чувствовал. Он помнил, что руки к вечеру перестали слушаться: он попробовал завязать верёвку и не смог, пальцы не сходились, — и что это его не встревожило, а показалось смешным.

Он помнил, что дважды шла кровь носом, и он вытер и забыл.

Он помнил, что видел вокруг всё сразу и очень много ступеней — больше, чем когда-либо, — и что смотреть при этом было не нужно: оно само лежало открытым.

Он ничего не записывал. Он не мог держать нож.

И он помнил — и это было единственное, что он потом сумел передать словами, — что ему было хорошо.

Не весело и не радостно. Хорошо, как бывает, когда наконец кончилось то, что мешало: не болело ничего, не хотелось ничего, не мешал никто, и в голове стояла ясность такая, что от неё делалось тихо.

Он не боялся. Он потом сообразил, что за трое суток не испугался ни разу, — а бояться было чего: он был один в лесу, ночью, и не держал верёвки.

Страха просто не было. Не преодолел — не было, как не было холода и голода.

Старик снял его с осыпи на исходе третьих суток.

Мин не слышал, как тот подошёл. Он сидел, и вдруг его взяли за шиворот и подняли, и он удивился, потому что не знал, что рядом кто-то есть.

Старик не бил.

Он поставил его на ноги, посмотрел в лицо, вытер ему кровь под носом рукавом и повёл к дому, держа за плечо. Мин шёл и по дороге объяснял.

Он объяснял очень хорошо, как ему казалось. Он говорил про отвар, про хлеб, про то, что человек котёл, и про золу, и про то, что почти всё уходит, и что осталось узнать только куда, и что он уже почти.

Старик слушал и вёл.

В избе он усадил его, поставил перед ним горшок и сказал:

— Ешь.

— Я не хочу.

— Ешь.

Мин съел три ложки и его вырвало. Старик подождал, вытер, налил воды, дал выпить и опять поставил горшок.

Он кормил его, наверное, час, по ложке, и Мин ел и продолжал объяснять, а старик молчал.

Потом уложил и сел рядом.

Мин пробовал встать четыре раза. Первые три старик клал ему