Держать - Lanfir

Мужик посмотрел на колышек.

— Так ты их что, каждый раз режешь?

— Каждый.

— И ходишь потом смотреть?

— Хожу.

Мужики переглянулись.

Дальше они ещё немного походили и по дороге показали Мину две вещи, которых он не знал.

Первую показал старший. Он остановился у поваленной берёзы, где Мин ходил четыре года и ничего не видел, присел и ткнул пальцем в кору с нижней стороны.

— Тут он трётся, — сказал он. — Видишь?

Мин посмотрел. Кора была потёрта — чуть-чуть, ровной полосой в ладонь, и он бы прошёл мимо и в сотый раз.

— Который?

— Не заяц. Барсук.

— А что с того?

— А то, что где барсук, там ходов много, и заяц оттуда сходит.

Мин попробовал сообразить, отчего сходит, и не сообразил, и понял, что и мужик не знает — знает только, что сходит.

Вторую показал младший, у ручья. Он поглядел на след, потом на воду, потом сказал, что зверь тут был не сегодня, а вчера к вечеру, и назвал час.

Мин спросил как.

Мужик стал объяснять и запутался. Он говорил про то, что след «сел», и про то, что вода к ночи подымается, и всё выходило не то, и в конце концов он сказал:

— Да ты гляди, оно и видно.

Мин поглядел. Ему не было видно.

Он тогда впервые за много лет вспомнил, как в семь лет стоял у знахаркина очага и не понимал, какой огонь.

Потом мужики сказали, что понятно, и ушли.

Мин остался стоять на тропе и не сразу сообразил, что произошло.

А произошло вот что: они всё поняли и ничего не взяли.

Он проверил это через год. Они по-прежнему брали свои сорок на двоих. Ни угла, ни двух пальцев, ни ветки, ни колышков.

Он сначала решил, что они не поверили. Потом узнал через старика, что поверили, и даже рассказывали в Ключах, что у травникова мальчишки всё по науке.

Он думал об этом долго и вывел вот что.

Старик знает и не может сказать. Мин может сказать, и его слушают, и кивают, и не берут.

И то и другое кончается одинаково.

Разница только в том, что старику не верят, потому что он молчит, а Мину верят и всё равно не делают — потому что для этого надо четыре года резать зарубки, а зарубки резать скучно, и на них не проживёшь, а сорок на двоих проживёшь.

Он тогда впервые подумал, что, может быть, дело не в том, чтобы уметь объяснить.

Мысль эта ему не понравилась, и он её отложил.

Глава четырнадцатая. Доля

Раз в зиму старик ходил в Кривой Брод.

Ходил он туда один, с санками, и уходил на три дня: день туда, день там, день обратно. Возил он то, что за зиму натолок, и приносил соль, железо, нитку и то, чего в Ключах не держали.

Мин оставался на дворе.

Он к этому привык и первые два раза даже радовался: три дня без чужого дыхания в избе, и можно сидеть на осыпи хоть до темноты, и никто не поставит перед тобой еду и не будет стоять рядом.

Тот раз пришёлся на середину февраля, и старик ушёл в ясное утро, и Мин прикинул по небу, что к его возвращению будет метель, и не ошибся.

Их привезли на второй день, к вечеру.

Он услышал сани издалека — снег был твёрдый, полозья визжали, — и вышел за плетень.

Правил мужик, которого Мин не знал. В санях, в тулупе, лежал парень, и парень был Лань.

Мин узнал его сразу, хотя не видел пять лет. Лань раздался в плечах, стал похож на отца и всё равно был Лань — та же посадка головы, то же выражение, с которым он когда-то орал на коров и потом смотрел, получилось ли.

— Травник где? — сказал мужик.

— В Броду.

— Когда будет?

— Завтра. Если метель не встанет — завтра к вечеру.

Мужик выругался коротко и слез с саней.

— Гляди тогда ты, — сказал он. — Больше некому.

Рука была правая, ниже локтя.

Разрубил он её сам, восемь дней назад, скалывая лёд у колодезного сруба: топор соскользнул с наледи и пошёл вбок. Рана была не глубокая и по первому разу выглядела пустяком; её обмыли, завязали, и Лань три дня ходил и работал.

На четвёртый распухло, и повели к знахарке.

Знахарка взялась и держала его четыре дня. Она делала всё, что делают: промывала, клала своё, поила своим. На шестой день пошёл жар, и она стала ходить к ним сама, утром и вечером.

А на восьмой посмотрела на красные полосы, идущие от раны вверх, и сказала запрягать и везти за овраг.

— Она чего? — спросил Мин.

— Сказала: у меня не берёт, — ответил мужик. — Сказала, у травника трава крепче.

Он сказал это буднично, без всякого умысла, и пошёл распрягать.

Мин остался стоять у саней.

Он потом, много позже, вспоминал эту минуту как самую тихую во всей той истории. Мужик уже отошёл, парень в санях бормотал, шёл снег, и Мин стоял и разбирал услышанное, и оно раскладывалось само.

У знахарки не взяло. Её отправили к травнику, потому что у травника крепче.

А травника нет, и трава на полке — его, Мина, июльская.

Он тогда подумал только, что надо торопиться.

Мин снял повязку и посмотрел.

Он видел такое дважды и оба раза с Гу, и оба раза старик успевал. Он знал, что делать, и знал в подробностях: чем обмывать, чем накладывать, что давать внутрь, как часто, сколько дней, и когда становится поздно.

Он посмотрел на полосы и увидел, что до плеча им идти дня три.

Значит, не поздно.

Он работал всю ночь и весь следующий день.

Он делал всё правильно.

Первое, что он сделал, — поставил воду и не садился, пока не закипело, потому что если сесть, то можно и не встать.

Настой он развёл крепче обычного, вдвое: он рассудил, что восемь дней это восемь дней и слабым тут не возьмёшь. Развёл, остудил до того, чтоб терпела рука, и позвал мужика.

Рану надо было развести.

Он объяснил это мужику коротко: держи за плечи и за локоть, и держи крепко, потому что если дёрнет, я порву больше, чем надо. Мужик посмотрел на него — четырнадцатилетнего, ростом ему по грудь — и ничего не сказал, и взял.

Лань орал.

Он орал не так, как орут