Держать - Lanfir

чёрный день, — два мешка сушёного из старого запаса, того самого, с нижней полки, — и вернулся с мукой и без запаса. В апреле ели то, что первое пошло из земли, и от этого у обоих болели животы.

Никто не умер и никто даже не слёг. Просто впервые за семь лет Мин снова считал еду и снова получал, что не хватает.

И вот тут он посчитал вперёд.

Зайцами двоих не прокормишь: он взял свой лучший год и получил, что даже в лучший он закрывает две трети, а треть шла с трав, а травы теперь брал он один и брал столько, сколько успевал. Старику восемьдесят с чем-то. Он не поправится и работать больше не станет.

Значит, дальше будет так же или хуже, и будет каждый год.

Значит, надо не выправлять, а менять: брать не мелкого, а крупного.

Косули в тех местах ходили. Он видел их не раз — на дальних просеках, у солонцов, зимой на выдувах, — и всякий раз только смотрел, потому что взять их было нечем.

Взять их было нечем, если считать силу. Мин считал не силу.

Он знал с самого начала, что это надолго.

Он к тому времени сделал в жизни три вещи и все три сделал одинаково: силки — год до первой удачи, травы — два года до системы, лестницу — три. Быстрее у него не выходило никогда, и он не рассчитывал, что выйдет теперь.

Поэтому он не бросил зайцев и не сел на одну косулю.

Он сделал наоборот: поднял силки с сорока четырёх до семидесяти, стал ходить два круга в день вместо одного и выжал из зайца всё, что тот мог дать. Это стоило ему лета и осени и добавило к столу примерно четверть — ровно столько, чтобы держаться, и ни на волос больше.

Держались они на этом два года. Голодно, ровно и без запаса.

А косулю он делал в то же время, вторым слоем, и провозился с ней две зимы, а взял на третью осень.

Первая зима ушла впустую. Он поставил большие петли — из плетёного ремня, потом из проволоки, купленной в Броду на свои шкурки, — поставил двенадцать штук по переходам и за зиму не взял ничего, кроме одной порванной проволоки и клока шерсти.

Он разбирал этот клок неделю и понял две вещи. Первую: косуля вдесятеро сильнее зайца, и то, что держит зайца, она рвёт. Вторую, важнее: она идёт не по тропе, а по своим переходам, и переходы эти он читать не умеет.

Вторую он не ставил вовсе. Он ходил и смотрел.

Он выучил их так же, как выучил зайца: где кормятся, где лежат, где переходят ручей, где сходят с гривы в низину. Он завёл им отдельные колышки — двадцать девять — и целую зиму просто резал зарубки, ничего не ловя.

К третьей осени у него было место.

Место было на переходе через ручей, в узком, где по обе стороны валежник и обойти надо шагов сорок. Косули там шли по одной и шли одинаково, и Мин проверял это два года и знал, что через это горло за неделю проходят три-четыре.

Петлю он поставил не как на зайца.

Он сделал её из четырёх прядей проволоки, свитых как волос, и петля вышла толщиной в мизинец и весила столько, что он нёс её отдельно. Он привязал её не к дереву, а к волокуше — к сухой лесине в полтора роста, — потому что зверь, взятый намертво, рвёт или ломает шею, а зверь, тянущий за собой бревно, уходит недалеко и остаётся цел.

Он рассчитал длину, высоту и место так, как рассчитывал всё, и поставил в конце октября, и пошёл смотреть на третий день.

Она была жива.

Она утащила лесину шагов на сорок, запуталась в подросте и стояла, дрожа, боком, и петля сидела у неё не на шее, а на груди и под передней ногой.

Мин остановился шагах в десяти.

Он потом сто раз возвращался к этой минуте и всякий раз находил в ней одно и то же: он не был готов.

Он готовился два года. Он рассчитал петлю, волокушу, место, длину. Он не рассчитал только того, что она будет живая, большая и будет на него смотреть.

Она была втрое тяжелее его.

Убил он её плохо.

Он подходил четыре раза, и три раза она вставала на дыбы и била передними, и один раз попала по плечу так, что рука потом неделю не поднималась выше груди. Он в конце концов набросил ей на голову свою куртку, повалил, навалился и резал — и резал долго, потому что нож был короткий, а шея у неё оказалась совсем не там, где он думал.

Она билась под ним минуты три.

Он был весь мокрый — от крови и от того, что мокрый бывает от страха, — и в какой-то момент понял, что орёт вместе с ней, и не смог перестать.

Потом всё кончилось.

Он слез, отошёл на четыре шага и сел в мокрый снег.

Его трясло, и он ждал, пока перестанет, а оно не переставало долго. Он сидел и смотрел на неё, и в голове у него не было ни одной мысли — впервые за много лет вообще ни одной.

И вот это он и увидел.

Он увидел, как оно из неё вышло.

Он не собирался смотреть и не готовился — смотрение просто было включено, как было включено всегда, и он в ту минуту не мог его выключить, как не мог перестать трястись.

Косуля стояла высоко. Выше зайца — он это отметил ещё за десять шагов, когда она дрожала в подросте.

Пока он резал, она пошла вниз, ступенями, быстро — так же, как шёл вниз Лань, только Лань шёл на три, а она прошла всю лестницу до конца, до того места, где стоял его серый камень.

А то, что из неё уходило, он проследил.

Оно не рассеялось и не растаяло. Оно ушло вниз — в землю, под неё, ровно и без остатка, как уходит вода в песок, и ушло за несколько вдохов, и последнее ушло тогда, когда она перестала биться.

Мин сидел в снегу и смотрел, как это уходит.

Он не поймал ничего.

Разделывал он до темноты и разделал скверно.

Он видел, как это делают, раза три и всегда со стороны; сам не пробовал