Держать - Lanfir

— Пусти. Мне надо. Я на середине.

— Спи.

— Ты не понимаешь. Я никогда так близко не был. Если я сейчас усну, оно уйдёт.

— Уйдёт.

— Так пусти!

— Нет, — сказал старик.

Он его возненавидел.

Это было первое настоящее, острое, живое чувство, которое Мин испытал с тех пор, как у него пропали родители, и оно было к единственному человеку, который его кормил.

Он лежал и ненавидел его подробно.

Он думал, что старик глуп и что глупость его не безобидная, а такая, которая мешает. Что он полвека собирал траву и не научился объяснять ни одной вещи. Что он держит его тут за работника и боится остаться без рук. Что он ничего, ничего не понимает и понять не может, и оттого хватает за шиворот то единственное, чего сам никогда не имел.

Он додумал до конца и решил, что уйдёт.

Не сейчас — сейчас он и до двери бы не дошёл. Весной. Он даже прикинул куда: в Кривой Брод, там мясник на синем, там есть у кого спросить, там люди, а тут восемь лет одна и та же трава и один и тот же старик, который ничего не знает.

Он лежал и складывал это, и оно складывалось само, и каждый следующий довод был злее предыдущего.

Он додумался до того, что старик его тогда, на тропе, взял не по доброте: ему нужны были руки, он сам сказал. Восемь лет за еду и угол — и ни одного объяснения, ни одного слова, которое стоило бы запомнить.

Он додумался до того, что старик его боится: потому и держит, потому и не пускает.

Он додумался и до того, что старик, может, и не глуп, а просто не хочет отдавать, — и вот на этом остановился, потому что даже в том состоянии понимал, что это уже неправда.

Он поискал ещё чего-нибудь и не нашёл.

Тогда он повернулся к стене и заснул.

Старик просидел рядом всю ночь. Мин узнал об этом на следующей неделе, случайно: он проснулся среди дня и увидел, что лавка стоит не там, где стояла, а придвинута к его постели, и на ней сидят, и сидят давно, потому что там лежала работа — корешки, нож и тряпица.

Он посмотрел на эту лавку и не почувствовал ничего.

Чувства к нему вернулись позже, вместе со смотрением, и вернулись не разом.

Проспал он полторы суток.

Проснулся оттого, что старик его тряс, и первое, что почувствовал, — что не может поднять голову. Второе — что всё тело болит, ровно и везде, как будто его долго били.

Он сел с третьей попытки.

Из носа сразу пошла кровь, и старик молча подставил тряпку.

Есть он не мог два дня: желудок не принимал, и брало только жидкое. Руки тряслись неделю, и мелкую работу — насторожку, узел на волосе — он смог делать только дней через десять.

Смотрение отвалилось начисто.

Он проверил на второй день, испугался и проверил ещё трижды. Пусто. Ни ступеней, ни густо, ничего — как в ту зиму под навесом, когда он умирал с голоду.

Оно вернулось через месяц с лишним, и вернулось не всё сразу.

Сперва он стал отличать живое от мёртвого — грубо, как после той зимы под навесом. Потом вернулось три ступени. Потом пять.

К осени он мерил как прежде и даже чуть тоньше, и решил, что обошлось.

А вдохи не вернулись.

До той весны он держал в покое двенадцать, а иногда четырнадцать. Летом он сел на осыпи и насчитал восемь. Он проверил на другой день — семь. Через неделю — девять.

Он мерил это до самого снега и вывел, что стоит теперь между семью и десятью, и выше не идёт.

Он потерял четверть и не знал, отчего именно: то ли трое суток что-то в нём порвали, то ли это от того, что месяц не ел толком.

Вернуть их он смог только через два года, и то не совсем.

Он записал это отдельно и обвёл, потому что это было первое в его жизни число, которое пошло назад.

А то, что он добыл за трое суток, осталось.

Вот это было главное, и он понял это не сразу, потому что первую неделю ему было слишком плохо.

Он проверил на десятый день, осторожно, как проверяют больной зуб: сел и стал вспоминать, что там было.

Отвар выше травы. Хлеб выше муки. Уголь поднимает, зола падает. Человек котёл. Внутри лестница, и по ней гонят. Почти всё уходит.

Всё стояло. Он проверил каждое звено — на отваре, на хлебе, на золе, — и всё сошлось, и ни одно не рассыпалось, как рассыпались тогда, на ручье, камешки с ничего не значащими числами.

Это был не бред.

Он сидел с этим и не знал, куда девать одну простую мысль: если бы старик не снял его с осыпи, он бы, может, дошёл и до последнего.

А может, и умер бы.

Проверить это было нельзя ни одним способом на свете, и он всю жизнь потом не мог решить, кто из них был прав.

Старик про эти дни не сказал ему ничего.

Ни тогда, ни через неделю, ни через год. Он не объяснил, зачем держал, не спросил, что это было, и не запретил.

Один только раз, месяца через два, разбирая корешки, сказал в сторону:

— У нас в Броду один такой сгорел. Резчик. Хороший был.

И больше ничего.

Мин ждал продолжения весь вечер. Продолжения не было.

Глава шестнадцатая. Держать

За большого зверя он взялся не из любопытства, а от нужды.

Та зима вышла плохая, и вышла она такой из-за него.

Он просидел на осыпи трое суток и потерял после них месяц: месяц не работал вовсе, потом работал вполсилы, и руки до середины лета не годились на мелкое. Силки в то лето стояли не все и проверялись не всякий день. Травы он взял против обычного едва половину.

Запас они не добрали, и добрать было нечем.

Старик за ту зиму сдал заметно — стал засыпать днём и по два раза переспрашивать. Он и так был стар, а тут стало видно.

До весны они дотянули и дотянули плохо.

С февраля перешли на раз в день. В марте старик снёс в Брод то, что берёг на