Держать - Lanfir

class="p1">Он тогда остановился, постоял и вернулся. Не потому, что хотел, а потому, что не сходилось: место, из-за которого он ушёл из деревни, он миновал, не заметив.

Вода шла как всегда, густая и сильная. Склон был склон.

Он посмотрел на него тем смотрением — привычно, как смотрят на знакомую вещь, — и увидел то же, что видел в девять лет.

Ничего.

Он сообразил вдруг, что за десять лет ни разу сюда не приходил, хотя от двора было полдня ходу и он проходил мимо десятки раз. Не запрещал себе и не решал не ходить. Просто не приходил.

Он не смог понять, что это значит, и пошёл догонять старика.

По дороге он поднял камень.

Осыпь у Клиновой ямы лежала на пути, и он узнал её издалека, и узнал в ней свой камень — тот самый, серый, обкатанный, с плоским боком, который он носил всю зиму в девять лет и который бросил в апреле, посчитав, что не догонит.

Камень лежал, где лежал. За десять лет его никто не тронул.

Мин поднял его.

Камень был лёгкий.

Не «полегче, чем помнилось» — просто лёгкий, как бывает лёгок камень, который берёшь одной рукой и не думаешь об этом. Он прошёл с ним по осыпи двадцать шагов, потом ещё двадцать, потом бросил считать и просто нёс, и нёс без всякого труда, и ему стало смешно.

А потом он посчитал и перестал смеяться.

Он не выиграл. Он вырос.

Ровно то же самое, что случилось тогда с Ланем: Лань не носил камней и всё равно поднимал корзину, потому что рос. Мин носил камень три месяца через силу и не догнал. А потом просто прожил десять лет, и камень стал лёгким сам.

Он поставил камень обратно и пошёл дальше.

И только версты через две додумал до конца, и это оказалось важнее.

Он не стал сильным. Он и сейчас не поднял бы того, что поднимает Бык, если Бык жив. Он девятнадцати лет, ростом невелик и в плечах узок, и любой мужик в Ключах взял бы его одной рукой.

Просто тело перестало быть тем, что мешает.

Оно теперь ходило двадцать вёрст и не жаловалось, тащило волокушу, сутки не ело и работало, не спало ночь и наутро годилось. Не потому, что он его строил, — он его не строил ни дня, — а потому, что девять лет обходил круги в любую погоду и таскал всё, что попадалось.

Он получил в итоге не силу. Он получил тело, которое не надо уговаривать.

Через Ключи прошли к полудню.

Деревня была меньше, чем он помнил, и это было первое, что он отметил: не «изменилась», а именно меньше. Он помнил её большой, потому что был мал.

Дворов стало на три меньше. Кузни не было вовсе — на её месте стояла жердяная городьба и паслись козы.

Их никто не окликнул.

Мин шёл рядом с санками и смотрел по сторонам и понимал, что его не узнают, и это было ровно то, чего он ожидал. Ушёл девятилетний мальчишка, идёт взрослый; кто станет складывать.

У колодца стояли две бабы и посмотрели на них, как смотрят на прохожих.

У третьего двора он узнал тёткин плетень, и во дворе кто-то ходил, и он не стал смотреть, кто.

Знахарка окликнула их у выхода.

Она сидела на завалинке, вынесенная на солнце, и была так стара, что Мин сперва решил, что она спит. Она была старее старика Гу, и намного.

— Гу, — сказала она.

Старик остановился и подошёл, и они поговорили — коротко, про то, что у неё вышел один отвар и она просит привезти из Брода. Мин стоял с санками в трёх шагах.

Потом знахарка посмотрела на него.

Она смотрела долго. Мин выдержал, потому что ему было девятнадцать и потому что он давно уже не отводил глаз ни от кого.

— Это чей? — спросила она.

— При мне живёт, — сказал Гу.

— Я не про то. — Она не отвела глаз. — Это чей, я спрашиваю.

Гу помолчал.

— Мэй сын, — сказал он. — С Тяшанем которые.

Знахарка кивнула медленно, будто складывала что-то давно отложенное.

— Который про доли говорил, — сказала она.

— Он.

Она смотрела на Мина ещё немного и сказала:

— Ты выше стал.

И отвернулась, и стала говорить старику про отвар.

Мин шёл потом версты три и разбирал эту фразу.

Он был выше ростом, чем в семь лет, — это было верно и это было такая глупость, что говорить не стоило. Она сказала это тем самым голосом, каким когда-то сказала «от головы»: ровно, без нажима, как отмечают, что зерно взошло.

Она могла сказать про рост.

Она могла сказать и про другое, потому что она была знахарка и потому что она смотрела на него, как смотрят на работу, а не на человека.

Проверить это было нельзя ни одним способом. Спросить — тоже: он представил себе, как возвращается и спрашивает старуху, что она имела в виду, и понял, что не сможет выговорить вопрос.

Он оставил это и потом вспоминал ещё много лет.

Соляной путь начался за околицей.

Дорога была накатанная, широкая, и по ней шли.

Мин за десять лет видел живого чужого человека раз пять. Тут за первый день их прошло мимо, наверное, тридцать: обозы с солью, два верховых, монах с посохом, баба с корзинами, трое мужиков, гнавших свиней.

Он смотрел на всех.

Первые часы это было интересно, потом стало тяжело.

Он не сразу понял отчего. Он не устал — ноги у него не уставали. Ему сделалось мутно: в голове толклось столько всего, что он перестал успевать разбирать, и к вечеру поймал себя на том, что смотрит на встречных и ничего про них не видит.

Он проверил на дереве у обочины — дерево увидел. На старике — увидел. На встречном мужике — не увидел.

Не потому, что мужик был какой-то особенный. Потому что мужиков было много, и они шли один за другим, и он не успевал.

Он тогда впервые подумал, что смотрение, оказывается, чего-то стоит и что этого чего-то у него не бесконечно.

Ночевали в поле, у костра, вместе с обозом.

Мин не спал почти всю ночь и слушал, о чём говорят.

Говорили про соль, про то, что на переправе берут лишнее, и про какого-то Хэна, который в прошлом году не отдал за подводу.

А потом один сказал про третьего, которого с ними не было:

— Он