Держать - Lanfir

Вышло в июне, и вышло на четыре вдоха.

Он взял зайца в петлю живым — он умел это с двенадцати лет, — принёс на осыпь, чтоб было светло и тихо, и стал делать то, что делал уже полсотни раз.

И на этот раз оно встало.

Он смотрел, как из зайца уходит, — и одновременно знал, что смотрит он, Мин, что он сидит на осыпи, что у него затекла нога и что дышит он часто.

Обе вещи разом, и обе целиком.

Это стоило такого усилия, какого он не тратил никогда: не на руки и не на ноги, а куда-то внутрь, и усилие было ровное и очень тяжёлое, как будто он держал на весу что-то, что всё время хочет упасть.

Он продержал четыре вдоха. На пятом сорвалось.

И за эти четыре вдоха он взял.

Он не смог бы объяснить, что именно взял и куда оно делось.

Он только знал две вещи, и обе твёрдо.

Первая: часть того, что шло вниз, не ушла. Он видел, как оно поворачивает — не всё, малая доля, — и идёт не в землю.

Вторая: после этого он полдня простоял на ступень выше, чем стоял с утра.

Он проверил вторую вдохами и получил, что не выше, а дольше: не десять, а девятнадцать, и держал он их легко, будто у него и не отнимало четверти после осыпи.

К вечеру осело обратно.

Дальше он делал то, что делал всегда.

Он завёл этому счёт.

За лето он взял так шестьдесят с чем-то зайцев и вёл по каждому: держал или не держал, сколько вдохов, что после. Получилось следующее.

Держать выходило не всегда: в четырёх случаях из десяти рвалось сразу.

Выходило хуже, когда он спешил, устал или был голоден. Выходило лучше на своём месте, в тишине, с утра.

Держать дольше семи вдохов он за то лето не научился.

И — главное — если он не держал, то не оставалось ничего. Не мало, а ровно ничего: заяц умирал, всё уходило вниз, и Мин был точно такой же, как до.

Силки он ставил девять лет.

Сколько за эти девять лет вышло, он знал не на глазок: нижние ряды зарубок никуда не девались. Он в сентябре обошёл все шестьдесят один колышек и сложил.

Девятьсот сорок с чем-то. Точнее он сказать не мог: первые два года он резал небрежно, и три колышка сгнили.

Взял он с шестидесяти.

Остальные девять сотен ушли в землю.

Слово он подобрал в августе.

Он искал его долго, потому что называть надо было, а никакого подходящего в языке не нашлось: «смотреть» не годилось — смотреть он умел и раньше; «помнить себя» было длинно и не про то; «ловить» врало, потому что он ничего не ловил, а только не отпускал.

В конце концов он назвал это самым простым, что было под рукой.

Держать.

Он выбрал это слово потому, что оно было точное: усилие было ровно такое, как когда держишь на весу тяжёлое. Не хватать, не тянуть, не давить — держать, пока хватает.

Он сказал его вслух один раз, на осыпи, чтоб проверить, как звучит.

Звучало по-дурацки.

Он всё равно оставил.

К концу того лета он сел и разобрал свой список.

Он завёл его в апреле, после Ланя, и было в нём одиннадцать штук.

Куда девается то, что выходит из зверя, — вниз, в землю. Закрыто.

Три ступени Ланя — при беде уходит часть и возвращается, при смерти уходит всё. Закрыто.

Зелёное, которое из тебя выходит, — зола человека, и её сливают криком. Закрыто.

Пустое место между живым и мышью — он его заполнил за те два года наполовину, поставив туда птицу и рыбу, и остаток списал на то, что доберёт.

Почему после своей работы вдохов больше — потому что работа поднимает, а он и есть котёл. Закрыто.

Что густо бывает разных сортов — тут он остановился и подумал, и решил, что это было детское, восьмилетнее, и что сортов никаких нет, а есть одна лестница, просто внизу вещи, а вверху люди. Вычеркнул.

Он прошёл весь список и вычеркнул девять из одиннадцати.

Осталось два, и оба были такие, что он не мог их даже толком назвать: восьмая десятая у травы и то, отчего он сам себя не видит.

Про первое он знал, что доберёт колышками — осталось года три.

Про второе решил, что это просто нельзя, как нельзя увидеть собственный затылок.

Он сидел на осыпи в конце августа, ему было девятнадцать, и он подводил.

Он знал лестницу и знал, что она ровная и что шаг вдвое. Он знал, что работа поднимает. Он знал, что человек котёл и что почти всё из него уходит. Он знал, куда оно уходит. Он знал, что кричат, чтоб слить. Он знал, что можно не отдать, если держать, и умел держать до семи вдохов.

Он проверил всё это по многу раз, числами, и всё сходилось.

Он поискал, где не сходится.

Не нашёл.

Внизу, у избы, старик колол щепу на растопку и делал это плохо, потому что руки уже не те. Мин посмотрел на него сверху и подумал без всякого зла, что старик за пятьдесят лет не узнал и десятой доли того, что сам он узнал за десять.

Потом подумал, что это, наверное, нехорошая мысль.

Потом посчитал и решил, что мысль верная, а хорошая она или нет — дело десятое.

Он ещё немного посидел и пошёл вниз, помогать со щепой.

* * *

Вторая часть кончилась. Вы прочли двести пятьдесят тысяч знаков. Если лайк ещё не поставили — поставьте сейчас.

Глава семнадцатая. Люди

В Брод они пошли вдвоём, потому что один старик уже не дошёл бы.

Он и сам это знал. Он собирался, как собирался тридцать лет подряд, — увязал, перекладывал, пересчитывал мешочки, — а потом сел на лавку и сказал в сторону:

— Ты со мной пойдёшь.

Мин не стал спрашивать зачем. За последний год старик дважды падал на ровном месте и один раз не смог подняться сам.

Ему было девятнадцать, и в Ключах он не был десять лет.

Вышли до света, санки тянул Мин.

Дорога шла низом, через овраг, мимо дальнего ключа. Он прошёл это место, не сбавив шага, и понял, что не сбавил, только шагов через двести.