Держать - Lanfir

Он спросил ещё две вещи и на этом остановился, потому что чувствовал, что если спросит третью, то Хэн заметит.

Первое — далеко ли ближайшее такое место.

Хэн сказал, что не знает и знать не хочет, а слыхал, что за Собачьими Зубами есть, и ещё где-то к северу, и что их не ищут.

Второе — знает ли книжник больше.

— Книжник, — сказал Хэн, — знает всё. Он за то и платит.

Мин запомнил и это.

Уходил он на пятый день.

Он унёс с собой три вещи, и все три весили меньше фунта.

Первую он выменял у Хэна за нож — за свой нож, который правил девять лет. Это был обломок с меткой, той самой, за которую книжник платит вдвое, и Хэн отдал его, потому что нож был хороший, а обломок мелкий и битый.

Вторая была доска — плаха в локоть, с тридцатью четырьмя значками по лицу и с зарубками счёта по обороту. Она весила больше, чем всё остальное, и он нёс её шесть дней.

Третьей было слово.

Обратно он шёл шесть дней и почти всю дорогу считал.

Он считал ряды: семь, и два широких промежутка, между третьим и четвёртым и после седьмого. Он считал по своей лестнице и не мог понять, куда её приложить, потому что не знал, где у столбов низ, а где верх, и есть ли у них вообще низ и верх.

Он считал, сколько будет стоить грамота и где её взять.

Он считал, сколько до Собачьих Зубов.

А в предпоследний день он поймал себя на том, что уже второй час считает совсем другое: сколько лет было матери, когда она пропала, и сколько было бы теперь.

Он сбился на этом месте и дальше не пошёл, потому что не знал, зачем считает.

Старик был жив.

Он сидел у навеса, и было видно, что ему хуже, чем в феврале, и что баба заходила не раз в четыре дня, а реже.

Он посмотрел на пришедшего.

— Ну?

Мин поставил мешок.

— Там разметка, — сказал он. — Семь и два разрыва.

Старик кивнул, как кивают тому, чего не поняли и не собираются понимать.

— И слово, — сказал Мин.

— Какое?

— Шов.

Старик перестал перебирать.

Он сидел неподвижно секунды три, и Мин, глядя на него, впервые за десять лет не мог понять, что у того на лице.

— Кто сказал? — спросил старик.

— Копальщик. На Столбах.

Старик помолчал ещё.

— Ну, — сказал он. — Значит, пора.

И больше в тот вечер не сказал ничего, и на другой день тоже, и Мин спрашивал трижды и трижды получил «после».

Глава девятнадцатая. Плешь

Старик заговорил через четыре дня, сам, вечером, без всякого повода.

— Я туда ходил, — сказал он. — Тогда.

Мин отложил работу.

— На дальний ключ?

— На другой день после того, как искать перестали. Один пошёл.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел не на Мина, а в стену.

— И что?

— Пусто было.

— Там и сейчас пусто. Я в девять лет ходил и в этом году проходил.

— Не так пусто.

Старик замолчал и молчал долго, и Мин видел, что он не молчит, а ищет.

— Везде пусто — это когда ничего нет, — сказал он наконец. — А там было, как будто взяли. Понимаешь?

Мин не понимал.

— Как из горшка вылили?

— Нет. — Старик поморщился. — Вылили — остаётся мокро. А там сухо. Как будто… — Он поднял руку и опустил. — Ну не могу я.

Он попробовал ещё дважды и оба раза бросил на середине фразы.

Мин ждал терпеливо. Он за десять лет привык и знал, что если ждать и не подгонять, то иногда выходит.

В тот раз не вышло.

Зато старик сказал другое, и сказал внятно.

— На Плешь не ходи.

— Я и не хожу.

— Ты пойдёшь.

Мин посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что ты считаешь, — сказал старик. — А там считается складно.

Это была самая длинная и самая точная мысль, которую Мин от него слышал, и он её тогда не оценил.

— Что там?

— Ничего хорошего.

— Это не ответ.

Старик подумал.

— Там его много, — сказал он. — Того самого. Земля им набита.

— Какого «того самого»?

— Ну. Зелёного.

Мин выпрямился.

Он ждал этого слова десять лет — с того дня, как старик сказал, что зелёное из тебя выходит, и не сказал больше ничего. Он поставил его в свою лестницу и оставил на нём дыру, и дыра стояла до сих пор.

— Там его много?

— Полно. По колено.

— И его не берут?

— Не берут.

— Почему?

Старик открыл рот и закрыл.

Он сидел и искал слова, и Мин впервые видел, как он ищет их с усилием, а не отмахивается. Он даже начал: «Оно как бы…» — и остановился.

— Оно чужое, — сказал он наконец.

— В каком смысле чужое?

— В таком. Не твоё.

— Так там и трава не моя, — сказал Мин. — И заяц не мой. Я их беру.

Старик посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, чего Мин прочесть не смог.

— Ну да, — сказал старик. — Не могу я.

И встал, и пошёл спать.

Мин просидел за столом до полуночи и разбирал.

Он разложил всё сказанное на части, как раскладывал признаки, и посмотрел, что годится.

«Там его много». Это годилось. Это было сведение, и сведение точное: место, где лежит то, чего у него нет на лестнице.

«По колено». Это тоже годилось. Значит, много.

«Не берут». Это годилось наполовину: не берут — это не то же самое, что нельзя. В Ключах не брали воду из дальнего ключа тридцать лет, потому что далеко, а вода там была лучше.

«Оно чужое. Не твоё». А вот это не годилось никак.

Он вертел эту фразу и так и эдак. Всё, чем он живёт, — чужое. Заяц был свой собственный, пока не попал в петлю. Трава росла сама по себе. Дерево, которое он жжёт, ничьё. Он девять лет только тем и занимался, что брал то, что не его, и переводил в своё, и на этом стояла вся его работа и весь его счёт.

Он честно попробовал найти, чем зелёное отличается, и не нашёл ни одного признака.

Значит, признака нет.

Значит, это не правило, а то же самое «просится» — старик чует и объяснить не может, и, как всегда, чует он верно на восемь десятых, а десятая