Держать - Lanfir

Тянуть начало в конце июня.

Не всё время: раз в несколько дней, чаще к вечеру, второе из трёх — то, быстрое, — вело себя не как обычно. Оно не вспыхивало и не гасло, а стояло, тянуло ровно и в одну сторону, и сторона была западная.

Мин сперва не понял и решил, что это про Столбы.

Потом сообразил, что западнее Столбов ничего нет, а Брод по дороге, и что тянет, скорее всего, туда.

Он проверил трижды, в разные дни, и трижды получил одно.

Он записал это и был очень доволен: получалось, что он не только различает, но и умеет проверить, и что даже здесь его правило — проверять по многу раз — годится.

Он сказал старику в июле.

— Мне надо в Брод.

Старик поднял голову. Он к тому времени ходил по двору и сидел на солнце, но за плетень не выходил и работать мог только сидя.

— Рано, — сказал он. — В Брод в ноябре.

— Мне надо сейчас.

— Зачем?

Мин помолчал.

Он мог сказать правду, и правда была: тянет. И он услышал заранее, как это прозвучит, и как старик посмотрит, и что этот разговор кончится ничем, потому что старик своё «просится» объяснить не может, а Мин теперь имеет ровно такое же и объяснить его тоже не может.

— За железом, — сказал он. — И книжнику отдать долг.

Долга у него не было.

Это было второе враньё за двенадцать лет, и оно тоже далось легко.

Он ушёл на четыре дня и вернулся на восьмой.

Дорога вышла хуже, чем он считал: разлилось на переправе, и он двое суток сидел на берегу.

В Броду он был два дня.

Он не купил железа, потому что железо ему было не нужно, и он это знал заранее.

Он пошёл к Вэю.

Они опять просидели до утра, и опять было хорошо.

Вэй за год добавил к рядам семьдесят кусков и разложил их наново — не по меткам, а по тому, где нашли, — и они спорили об этом до света, и Мин доказывал, что по меткам вернее, и Вэй сдался под утро и признал, что вернее.

Мин говорил быстро, много и с удовольствием.

Он рассказал про Голодного, и Вэй слушал, не перебивая, и потом задал четыре вопроса, и все четыре были по делу.

Он рассказал про три и про то, что они у него открылись, и Вэй сказал, что не понимает, но верит, потому что за двенадцать лет привык не спорить с тем, чего сам не видит.

Он не рассказал про то, что тянуло.

Он сам не знал почему.

Под утро Вэй сказал ту же фразу, что и год назад: оставайся. И Мин ответил то же самое: у меня старик.

И заметил при этом — краем, мельком, — что второе из трёх при этих словах дёрнулось.

Он не стал разбирать что.

Домой он пришёл к вечеру восьмого дня.

Двор был чистый, дрова наколоты, кадки полные, и Мин с порога это отметил и не успел удивиться.

Старик лежал.

Он лежал на лавке, одетый, и на нём был кожух, и он не встал.

— Ты чего? — сказал Мин.

— Ничего.

Мин подошёл и посмотрел.

Плечо было мокрое насквозь — не кровью, а тем, что идёт из открывшегося, — и повязка не менялась, судя по всему, дня три, и старик, вставая, натягивал её сверху кожухом, чтобы не текло на лавку.

Мин снял повязку.

Под ней было плохо. Не так плохо, как в феврале, но открылось на треть, и края были нехорошие, и пахло.

— Когда?

— На третий день, — сказал старик.

— Ты дрова колол?

Старик не ответил.

Мин обошёл двор глазами: наколотые дрова, полные кадки, чистая тропа к ручью.

Восемьдесят шесть лет, одной рукой, с открывшимся плечом, пять дней.

Он всё это сделал, потому что кто-то должен был.

Мин вышел и прочёл двор, потому что читать он умел, а не читать не мог.

Дрова. Наколото было немного — на неделю, не больше, — и наколото по чуть-чуть: щепа лежала пятью отдельными кучками в пяти местах, и по одной кучке на день. Значит, он не мог наколоть за раз и колол, пока хватало, потом отдыхал, потом опять.

Колуна на месте не было. Мин нашёл его у поленницы, лежащим плашмя, и рядом на снегу — вмятину от колена.

Вода. Тропа к ручью была натоптана и натоптана странно: в одну сторону шире, в другую уже. Он прошёл по ней и понял: туда старик нёс кадку пустой в правой, а обратно тащил её, ставя через каждые десять-двенадцать шагов. Места, где ставил, были видны — круглые вмятины, восемь штук на восемьдесят четыре шага.

Он их сосчитал, потому что не считать не мог.

Отвар. В избе на полке стояли три готовых. Значит, к ним приходили за отваром — приходили, как приходят всегда, и он вставал и делал.

Мин посмотрел на эти три посудины дольше, чем на всё остальное.

Он мог бы не читать двор. Он это понимал, стоя посреди него: можно было войти, перевязать и лечь спать, и назавтра ничего бы не изменилось.

Он прочёл до конца, потому что у него было двенадцать лет привычки читать всё, что оставляет следы, и потому что остановиться на середине он не умел.

И читал он не для того, чтобы узнать. Он всё узнал с первого взгляда, ещё в дверях.

Он читал, чтобы посчитать точно, во что это обошлось.

Он посчитал. Вышло: пять дней, восемь остановок за ходку, четыре ходки в день, пять кучек щепы, три отвара и открывшееся на треть плечо.

Он стоял с этим числом посреди двора и ничего с ним не мог сделать.

Промывали и заново стягивали до полуночи.

Мин работал молча, и старик молчал, и один раз, когда Мин затянул слишком туго, сказал: полегче, — и всё.

Уже под конец, когда всё было сделано и Мин мыл руки, старик сказал:

— Ты за чем ездил-то?

— За железом.

— Привёз?

Мин стоял к нему спиной и не обернулся.

— Нет, — сказал он.

Старик помолчал.

— Ну и ладно, — сказал он.

И заснул.

Мин просидел ту ночь на пороге и разбирал, и разобрал до конца, и разобрал верно.

Он не поехал за железом. Он не поехал и потому, что тянуло, — тянуло-то тянуло, но он в тот раз мог не поехать, и знал, что мог.

Он поехал, потому что