Держать - Lanfir

На полке стояло два.

Первый — его собственный, прошлогодний. Он собрал его в июле, на седьмой день после вехи, на южном склоне, до росы; он взял его с трёх пятен из ста девяноста, с тех, которые по его счёту давали лучшее, и брал он их девять лет и знал по каждому, что оно даёт.

И он его смерил.

Он теперь умел мерить не вдохами, а ступенями, и мерил год с лишним, и мера держалась. Его июльский сбор стоял высоко. Выше всего, что у них было на полках, и выше, чем у него выходило когда-либо.

Второй — стариков.

Тот запас, который выручал их в тяжёлое, старик снёс в Брод в голодную весну, всё до последнего, и вернулся с мукой и без запаса. Нижняя полка с тех пор стояла пустая четыре года.

А это было другое.

Это было последнее, что старик собрал сам.

Он собирал в то лето, когда ему было восемьдесят четыре, — на следующее он корзину уже не взял. Мин ходил с ним и нёс корзину, и помнил всё: как тот садился на каждом подъёме, как брал не наклоняясь, а опускаясь на колено и потом вставая в три приёма, как щурился, поднося лист к самым глазам.

Он собрал в то лето мало, много меньше, чем брал Мин за одно утро.

Он перевязал это серой ниткой и поставил вниз.

Он брал оттуда за три года четыре раза и брал понемногу.

Оставалось на две заварки.

Мин смерил оба и получил ровно то, чего ждал.

Свой — высоко.

Стариков — ниже. Заметно ниже, на добрую ступень, и это было понятно и без меры: восемьдесят четыре года, на колене, вслепую, глядя в упор. Он и брал-то, наверное, наугад.

Он смерил трижды в разные часы и с поправками, которые выучил.

Три раза одно и то же.

Ланя он вспомнил и взвесил.

Он это сделал сразу, потому что не мог не сделать: семь лет назад он поил парня своим, и не взяло, а старик заварил своего, и взяло, и парень остался без руки, но живой.

Он взвесил и отложил.

Тот сбор старик делал в пятьдесят с чем-то лет, стоя на своих ногах, на седьмой ступени, беря лучшее из лучшего и берегя это тридцать лет для тяжёлого. И тот сбор давно продан.

А этот собран в восемьдесят четыре, на колене, вслепую, и собран мало, и Мин сам нёс за ним корзину и видел, как это делалось.

Одно из другого не следует. Если тогда взяло от стариковой, это не значит, что возьмёт от всякой стариковой; так же как из того, что верхняя тропа даёт вдвое весной, не следует, что она даст вдвое в июле.

Он это проверил на четырёх примерах, и все четыре легли, и он был тогда собой доволен: он не поддался на то, что похоже.

Он заварил своего.

Он не колебался и не выбирал: тут нечего было выбирать. Он двенадцать лет строил себе меру, чтобы в такую минуту не гадать, — и мера сказала внятно, и он поступил, как она сказала.

Он поил два дня.

Не взяло.

К вечеру восьмого дня он сидел у лавки и считал в третий раз.

Он проверил всё. Заварку — верно. Часы — верно. Крепость — он взял вдвое, как брал Ланю, и это было правильно, потому что восемьдесят семь лет и неделя. Он не пропустил ни одного приёма и не ошибся ни в одном.

По счёту выходило одно: брать ещё крепче и чаще, потому что другого у него не было, а его сбор был лучшее, что вообще есть в уезде.

Он встал, чтобы идти заваривать.

И не пошёл.

Он потом всю жизнь не мог объяснить, что произошло в ту минуту, и не объяснил ни разу.

Он стоял посреди избы, уже повернувшись к печи, и в нём не было никакого голоса и никакого знака.

Он проверил. Он к тому времени видел свои три и смотрел на них год.

Тяжёлое стояло низко и ровно и хотело одного: чтобы это кончилось. Оно не выбирало между полками. Оно не спало пятые сутки и не могло больше.

Быстрое молчало и было замершее. Не то что не тянуло — оно как будто отвернулось: девять лет работы, три пятна из ста девяноста, лучший сбор в уезде — это было его, и оно за это держалось, и предложить ему вместо этого горсть, набранную вслепую стариком на колене, значило отнять последнее.

А голова говорила ясно и говорила правильно: твой выше. Смерено трижды. Всё остальное — суеверие.

Все трое сказали одно.

Он это увидел разом и увидел отчётливо, потому что смотрел на них год и научился хотя бы этому: он стоял посреди избы и видел, как всё, из чего он собран, показывает в одну сторону.

И он всё равно не пошёл к печи.

Он простоял так долго. Он потом прикинул по прогоревшей лучине и вышло, что минут семь или восемь.

Он не боролся с собой. Ему не было тяжело, и он ничего не преодолевал — он потом особенно на этом настаивал, разбирая: усилия не было.

Он просто стоял и не шёл, как не идёт человек, который забыл, куда шёл. Только он не забыл.

Он честно поискал, чем это вызвано, потому что искать причины было его ремеслом.

Не жалостью — жалости он не умел, он проверял это на себе двадцать лет и знал точно.

Не сомнением — сомневаться было не в чем: счёт сходился, мера была новая и верная, он вёл её полтора года и проверял каждую неделю.

Не страхом — страха у него не было никогда, и это спасло ему жизнь год назад на этом самом дворе.

Не памятью про Ланя: он про Ланя в ту минуту не думал вовсе и вспомнил только через несколько дней, и вспомнив, специально проверил — нет, не думал.

Он поискал ещё раз, медленно, перебирая всё, что в нём было.

Он перебрал тело — тяжёлое, низкое, пустое. Перебрал быстрое — оно молчало и держалось за своё. Перебрал тихое — оно не шевелилось, ему тут было нечего делать.

Он перебрал голову, и голова говорила громче всех и говорила верно.

Больше в нём ничего не было.

Он это отметил тогда же, стоя, и отметил как факт,