Держать - Lanfir

Дядька не говорил ничего.

Один раз он положил Мину руку на затылок, тяжело, всей ладонью, подержал и убрал. Это было больше похоже на дело, чем всё остальное, но повторить он этого ни разу не повторил.

Проверить, работают ли слова, Мин смог на кузнецовой дочке.

У неё в ноябре померла бабка. Бабка была старая, лежала с лета, все знали, что дело к тому, и когда померло, никто не удивился. Но девчонка выла так, что слышно было от ключа.

Мин пришёл за водой и остановился.

Он видел всё от плетня: как её держали, как она вырывалась, как её усадили на бревно. Потом к ней села соседка — та же самая, что говорила ему про «забрали», — и стала говорить.

Мин не слышал слов, но и не надо было: он их знал наизусть, всех три или четыре.

И он увидел, как оно сработало.

Сначала девчонка мотала головой. Потом перестала мотать. Потом у неё опустились плечи — заметно, сразу, будто с них что-то сняли и поставили на землю. Она ещё всхлипывала, а плечи уже были опущенные, и лицо стало другое: не спокойное, но такое, с каким можно сидеть.

Соседка ещё немного погладила её по спине и ушла в дом.

Мин набрал воды и понёс, и по дороге считал.

К вечеру он проверил ещё раз. Девчонка сидела на том же бревне и лущила стручки, и делала это не через силу, а просто лущила. Утром она выла, вечером лущила стручки. Между этим было полдня и четыре слова.

Он попробовал на себе в тот же вечер.

Он ушёл за овин, сел на то же бревно, где сидел в первый раз, и сказал вслух:

— Забрали.

Подождал.

Ничего не произошло. Он сказал ещё раз, громче, чтобы вышло больше похоже на то, как говорила соседка, и подождал дольше. Внутри было ровно то же, что и до слова.

Он попробовал остальные.

— Не наше дело.

— Судьба.

— Им там лучше.

Он произносил их не торопясь, по одному, и после каждого честно ждал. Он не ждал, что станет весело или что перестанет быть плохо. Он ждал того, что видел днём у кузнецова плетня: чтобы что-то опустилось. Ему казалось, что это должно быть заметно — раз у девчонки было видно со стороны, значит изнутри и подавно.

Ничего не опускалось.

Он подумал, что, может быть, надо, чтобы говорил кто-то другой. На другой день он подошёл к соседке и стал рядом, и постоял, и она погладила его по голове и сказала: «Забрали, милый. Забрали». Он послушал очень внимательно.

Не сработало и так.

Тогда он подумал, что, может, у него ещё не заболело как следует, и оттого нечему опускаться. Он проверил и это. Он сел и стал вспоминать нарочно — как мать махнула у плетня, как она разглаживала рубаху, как отец сказал «не каркай», — и ему стало плохо, тяжело и глухо, как всегда, и держалось это долго.

Значит, было чему.

Значит, ломалось не там.

Он не сказал об этом никому, и в этом не было решения. Просто он попробовал придумать, как это спросить, и не придумал.

«Почему у вас от слов делается, а у меня нет» — вот что надо было спросить. Он проговорил это про себя несколько раз и каждый раз слышал, как это прозвучит вслух и что за этим пойдёт: тётка посмотрит и скажет, что он опять чудит. Соседка испугается. Знахарка скажет, что не знает.

Ни один из ответов ему не годился, а других он не видел.

Дальше началось то, чего он потом долго не мог никому объяснить, потому что и себе объяснить не мог.

Началось у ключа, и началось от безделья.

Он ходил за водой четыре раза в день и приноровился сидеть у ключа лишнее время: дома всё равно нашли бы работу, а тут не находили. Он садился на камень и ждал, пока не начнёт темнеть или пока не заноет спина, и смотрел на воду.

Смотреть на воду можно было долго. Она шла из-под камня, крутилась в маленькой яме, которую сама себе и вымыла, и уходила в ручей. Утром пар. Днём рябь. К вечеру тихо.

И на третий или четвёртый вечер он заметил, что утром вода гуще.

Слово пришло само и было неправильное, и Мин это сразу понял. Вода была одинаковая. Он проверял: зачерпывал утром и зачерпывал вечером, пробовал на язык, держал в горсти, смотрел на просвет. Одна и та же вода, одинаково холодная, одинаково прозрачная, и течёт одинаково.

А утром — гуще.

Он просидел на этом несколько дней. Он думал, что это про свет, и проверил в пасмурное утро — гуще. Думал, что про холод, и проверил в тёплый день — всё равно гуще. Думал, что ему просто больше хочется пить с утра, и проверил, напившись заранее.

Гуще.

Чем гуще и в чём это мерить, он не понимал. Оно не имело никакого отношения ни к весу, ни к вкусу, ни к цвету. Оно было такое же настоящее, как холод, и такое же несчитаемое, как «какой огонь».

Тут он вспомнил знахарку и сообразил, что вопрос был примерно про это.

Ему стало неприятно.

Дальше он стал проверять всё подряд, потому что не проверять уже не мог.

Ключ был гуще утром и жиже к ночи. Дальний ручей, куда он один раз дошёл с Ланем, был жиже нижнего ключа весь день, хотя воды в нём было больше. Стоячая вода в бочке была пустая: не жидкая, а именно пустая, ничего в ней не было вовсе, и оттого на неё было противно смотреть дольше минуты.

Огонь был густой, пока разгорался, и потом делался ровный и тонкий. Угли под золой были густые и тихие — гуще, чем пламя, и Мин долго не мог с этим согласиться, потому что пламя было заметнее.

Сено было пустое. Живая трава — нет.

Ветер тянул. Не всегда и не всякий: иногда шёл ветер, и от него ничего не было, а иногда шёл такой же и тянуло, и хотелось стоять и не заходить в дом.

Коровы были одинаковые все. Собака была гуще коров. Мышь, которую он рассмотрел в углу овина, была почти пустая и при этом быстрая, и это не