Держать - Lanfir

где идти. Он две недели смотрел и выяснил, что стоят они после полудня, у поворота за кузней, потому что там сходятся все три тропы и там же затишье от ветра.

Он стал ходить рано, до света.

Четыре дня это работало прекрасно. Он выходил затемно, доходил до лавки к открытию и возвращался, когда они ещё не проснулись. На пятый день Быков брат увидел его на обратном пути и запомнил.

Тогда Мин стал ходить в самую темень, ещё раньше.

Это работало три дня.

Тогда он пошёл в обход — низом, через овраг, где было длиннее на четыреста шагов и мокро. Это работало неделю, и была она хорошая: он даже стал ходить с запасом времени и сидел у ручья.

На восьмой день они ждали его в овраге.

Он стоял по колено в снегу и смотрел на них, и в голове у него укладывалось то, о чём он потом думал ещё долго.

Камень не подстраивается. Он лежит, сколько бы раз ты к нему ни пришёл, и весит одно и то же, и если ты выучил, как его брать, то он не станет от этого браться иначе.

А эти подстраивались.

Каждый раз, когда он находил ход, они его находили тоже — не сразу, через день или через неделю, но находили. И выходило, что чем лучше он считает, тем скорее они переучиваются, потому что считает он на них, а они на него.

Хуже всего было, что они это делали не думая. Никто из них не сидел и не высчитывал, во сколько он выходит. Они просто ходили где ходили, и рано или поздно натыкались, и запоминали.

Ему пришлось бы перебирать. Им — нет.

Драку он подготовил.

Он рассудил так: силой не выйдет, значит надо иначе. Он две недели смотрел, как Бык дерётся с другими, и высмотрел три вещи.

Первое: Бык всегда начинал с толчка в грудь двумя руками, и толкал сильно, но открывался при этом весь.

Второе: он не любил, когда его хватали за одежду, и злился, и от злости бил хуже.

Третье: у осыпи под снегом лежали камни, и там нельзя было устоять, если тебя тянут в сторону, а не назад.

План был такой: подпустить, поймать за рукав на толчке, потянуть вбок к осыпи и уронить. Дальше Мин не планировал, потому что дальше не знал.

Он выбрал день и место и пошёл через осыпь нарочно.

Первые две части вышли.

Бык подошёл и толкнул в грудь двумя руками, как всегда. Мин успел поймать рукав — обеими руками, крепко — и рванул вбок, и Бык действительно поехал и почти сел.

А дальше не вышло ничего.

Бык, уже падая, повернул руку и сбросил его с себя одним движением, не глядя, как сбрасывают репей. Мин отлетел спиной на камни, и в спине что-то громко хрустнуло, и он на несколько мгновений перестал дышать.

Бык встал, отряхнулся и разозлился по-настоящему, потому что чуть не упал при своих.

Били его в тот раз долго и всерьёз.

Ничего не сломали, но правое ухо неделю было толстое, и он потом полмесяца не мог поворачивать голову влево до конца.

Домой он дошёл сам.

Клин осмотрел его молча и сходил за водой.

Он не спросил, кто. В Ключах это и так знали все, и вмешиваться в такие вещи было не принято, а Клин был не тот человек, который стал бы ходить и разбираться.

Он смочил тряпку, приложил Мину к уху и держал, потому что Мин держать не мог.

Потом сказал:

— Ты его вбок тянул?

Мин посмотрел на него.

— Видел?

— Нет. По следам.

Клин помолчал.

— Придумано неплохо, — сказал он. — Только вот что. Ты тянул, и он поехал. А удержать надо было тебе, не ему. Он тебя весит вдвое. Ты его сдвинул, а дальше кто держать будет? Ты?

Мин молчал.

— Придумать можно что хочешь, — сказал Клин. — А держать нечем.

Он выжал тряпку и приложил снова.

— Не расти́ то, чего нет, — сказал он. — Изведёшься.

Он сказал это без укора и без жалости, ровным голосом, каким говорил про руду, и Мин понял, что это не утешение и не насмешка, а такая же вещь, как «половину сыпь».

Он проверял это до самой весны.

Он не поверил на слово — не потому, что не верил Клину, а потому, что верить на слово он не умел. Он проверял по камням, потому что камни не врали.

Считать выходило вот как.

Ему нужно было поднять полную корзину. Он мерил её теми же камнями и получил, что она тянет примерно на два тех, которые он носил, и ещё немного. Значит, ему надо было вырасти вдвое с лишним.

За зиму он прибавил вдвое, но прибавил на лёгком, а на тяжёлом прибавка выходила меньше — он проверил и на тяжёлом тоже, и там за всю зиму получилось шагов на пять. Значит, вдвое считать было нельзя.

Он попробовал считать по-честному и запутался, потому что не хватало чисел. Тогда он стал считать грубо: сколько зим.

Выходило много зим. Выходило столько, что он к концу их будет уже не мальчишкой, а Бык и Лань к тому же концу тоже прибавят, и прибавят больше.

Он пересчитал дважды и получил одно и то же.

Это был первый счёт в его жизни, который сошёлся и который ему не понравился.

К концу апреля он перестал носить камень.

Не бросил в сердцах и не забыл. Просто однажды дошёл до осыпи, посмотрел на свой камень, посчитал в уме ещё раз и не стал его поднимать. Считать то, на что уже знаешь ответ, — переводить время.

Камень так и остался лежать, где лежал, и Мин потом ещё года три, проходя мимо, узнавал его среди прочих.

Работать он не перестал. Он по-прежнему сыпал половинами, таскал наверх, чистил, ходил в кузню и в лавку, и от этого у него понемногу делались руки, но делались они сами, а не оттого, что он их делал.

А свободное время у него теперь освободилось.

Раньше оно всё уходило на камень. Теперь уходить ему было некуда, и он стал сидеть.

Сидеть было где: у ямы, на осыпи, у ручья за осыпью — вода там шла из-под камня, как у нижнего ключа, только меньше и холоднее. Он садился и смотрел, и в этом единственном деле он ничего никому не проигрывал, потому что тут не