Держать - Lanfir

Сначала он сидел понемногу.

Потом стал сидеть дольше.

Глава пятая. Мера

К лету он сидел у ручья почти каждый вечер.

Ручей был плохой: узкий, мелкий, шагов двадцать от выхода из-под камня до того места, где он уходил в осыпь и терялся. Ни рыбы, ни травы по берегам, одни камни. Зато до него от ямы было сто девяносто шагов, и никто туда не ходил, потому что там нечего было делать.

Мин садился на плоский камень у самой воды и смотрел.

Смотреть было на что. Вода тут вела себя не как в нижнем ключе: гуще всего она была не утром, а в первый час после дождя, и не всякого дождя, а сильного. От слабого не менялось ничего. Он проверил это за май четыре раза и все четыре раза сошлись.

И на этом упёрся.

Он мог сказать, что сегодня гуще, чем вчера. Он не мог сказать, насколько.

Это его мучило. С камнями было понятно: тяжелее — значит меньше шагов, и шаги считаются. С водой считались вёдра. С золой считались вёдра. А тут считать было нечего, потому что не было ни одной вещи, которая бы менялась вместе с этим и которую можно было бы взять в руки.

Он думал об этом всё лето и, думая, работал: отгребал руду, разбирал по излому, носил воду, ходил в кузню. Одно другому не мешало. Руки делали своё, а в голове крутилось одно и то же, и крутилось так долго, что он перестал замечать, что оно крутится.

Он перепробовал многое.

Пробовал считать вдохи: сколько вдохов он может просидеть, глядя, пока не надоест. Выходило по-разному и зависело не от воды, а от того, устал он или нет.

Пробовал класть в воду камешки и смотреть, не изменится ли что-нибудь. Не менялось.

Пробовал по звуку: густая вода как будто шла тише. Он слушал две недели и убедился, что это ему кажется, потому что тише она шла в тихие вечера, а тихие вечера были не всегда густые.

Пробовал считать по себе — по тому, насколько ему хочется сидеть. Тут выходило похоже, и он обрадовался, а потом сообразил, что это как считать длину верёвки самой верёвкой. Хочется ему сидеть, когда густо. Густо, когда хочется сидеть. Он ходил вокруг этого три дня и понял, что ходит по кругу, и разозлился.

К августу он не продвинулся никуда и был этим занят целиком.

Началось в конце августа, в жаркий день после ночного дождя.

Он пришёл к ручью с утра — его отпустили в лавку, а в лавку он сбегал быстро, и остался час лишнего. Вода после дождя шла густая, гуще, чем он видел за всё лето.

Он сел и стал думать про верёвку.

Мысль была такая: раз своим хотением мерить нельзя, надо найти что-нибудь, что меняется само и не спрашивает его. И он стал перебирать, что вокруг менялось само: солнце, тень, вода, ветер, птицы.

И на птицах оно пошло.

Он не мог потом объяснить, что случилось. Ничего не вспыхнуло и никто ничего не сказал. Просто он подумал про птиц — что они садятся у воды не всегда, а когда садятся, то садятся не там, где мельче, — и вдруг увидел, что это тоже про густоту, и что птицы про неё знают, и что птицы, стало быть, тоже мера.

А от птиц пошло дальше.

Он вспомнил, что собака гуще коров. Что мышь пустая и быстрая. Что живая трава не пустая, а сено пустое. Что младшая у тётки прибывала неделями. Что перед криком в избе густо, а после пусто, и что после этого прибывает опять.

И всё это вдруг встало не отдельными кусками, а рядом, и между кусками показались ходы.

Оно прибывает и убывает. Оно прибывает у всего живого. Оно убывает, когда его выпускают. Вода после дождя густая, потому что дождь — это когда прибыло. Сено пустое, потому что трава умерла и всё вышло. Мышь пустая, потому что маленькая, а быстрая потому, что ей мало и надо. Огонь густой, пока разгорается, потому что он тогда берёт, а не отдаёт.

Мин сидел на камне и не двигался.

Внутри у него шло с такой скоростью, с какой у него не шло никогда. Он не искал следующее — следующее приходило само, и каждое подходило к предыдущему, и от того, как они подходили, делалось хорошо. Это было похоже на то, как под руку ложится вещь, которую искал в темноте, только не один раз, а подряд, без остановки.

Ему было восемь лет, и он никогда до этого не был счастлив так, чтобы это можно было заметить.

Дальше он взялся считать.

Он рассудил, что раз всё прибывает и убывает, то это течёт, а раз течёт, то у него есть скорость, и скорость можно взять за меру.

Мерить он стал так. Он выбрал самое медленное, что мог наблюдать, — как трава у ручья поднимается за день, — и назвал это одним. Потом стал прикидывать всё остальное в этих единицах: вода после дождя вышла двенадцать, огонь при розжиге около сорока, а Клин, когда бил камень, — семь.

Он расчертил плоский камень. Чертил острым осколком, и осколок ломался, и он брал новый.

Он разложил по берегу мелкие камешки в ряды: ряд — это вещь, камешек — единица. Ряды получались длинные, и он натаскал камешков со всей осыпи, ползая на четвереньках и выбирая одинаковые.

Он придумал, как считать то, чего не видно, — через то, что видно. Если у огня сорок, а огонь берёт дрова, а дрова были деревом, а дерево росло, — значит в дереве было сложено то, что теперь выходит, и сложено столько-то, и это можно посчитать через то, сколько дерево росло.

От этого он вскочил и прошёлся по берегу туда-сюда, потому что сидеть уже не мог.

И пошло дальше, и дальше пошло быстрее.

Если в дерево кладётся, пока оно растёт, то и в человека кладётся, пока он ест. Значит еда — это то же самое, только сложенное. Значит когда он второй день ходит голодный, у него не просто пусто в животе, а убыло вообще. Он проверил это на себе, вспомнив зиму у тётки, и сошлось: голодным он и смотрел хуже, и видел меньше, и думал медленнее.

Если убывает, когда выпускают, — значит оно куда-то