Держать - Lanfir

Слово пошло по деревне и легло рядом с прежним. Теперь у него было два: сухой и порченый. Первое объясняло, почему он не плачет. Второе — почему он сидит.

Клину сказали, что он взял себе беду. Клин выслушал и ничего не ответил.

Весь тот день Мин проспал, и Клин его не трогал.

Проснулся он к вечеру, и его первым делом стошнило желчью, потому что желудок был пустой вторые сутки. Потом он выпил три ковша воды подряд и лёг обратно.

Голова была тяжёлая и пустая. Он попробовал вспомнить, что вчера получилось, и вспомнил кусками — про птиц, про то, что оно прибывает и убывает, про дерево, — и куски были на месте, а того, что их держало вместе, не было.

Он решил, что просто устал и что утром всё встанет.

Утром он пошёл к ручью.

Камешки лежали нетронутые. Чертёж на плоском камне тоже был цел — осколок процарапал глубоко, и роса его не смыла.

Мин сел и стал разбирать.

Он всё помнил. Вот это ряд — вода после дождя, двенадцать. Вот огонь, сорок с чем-то. Вот Клин на работе, семь. Вот трава, которая один.

Он смотрел на это довольно долго, и оно не разваливалось. Оно было сложено ровно и одно к другому подходило.

Только было пустое.

Он спросил себя, почему трава — один, и получил ответ: потому что он так назначил. Он спросил, почему вода двенадцать, и получил: потому что показалось, что примерно во столько раз. Не измерил. Показалось.

Он проверил один ряд по-настоящему — пошёл, посмотрел на траву у ручья, потом на воду, и попробовал понять, правда ли между ними двенадцать. Между ними не было двенадцати. Между ними вообще не было числа: одно с другим не мерилось никак, как не мерится вес голосом.

Он проверил второй ряд и получил то же самое.

Всё сходилось само с собой и ни в одном месте не задевало за то, что было снаружи.

Он посидел ещё немного и разбросал камешки ногой — не в сердцах, а чтобы не лежали. Чертёж стирать не стал, потому что стереть его было нечем.

Мусор. Он просидел сутки и получил мусор, и за этот мусор его искали шестеро и били до крови.

И при этом.

Он сел на плоский камень, на тот самый, и попробовал понять, чего ему сейчас хочется, и понял довольно быстро, потому что врать себе он ещё не выучился.

Ему хотелось обратно.

Не к камешкам и не к чертежу — он уже знал, что там пусто. Ему хотелось туда, где он был, пока их раскладывал. Туда, где всё шло само и подходило одно к другому, где не было ни холода, ни комаров, ни того, что он мелкий и слабый, ни Быка, ни тётки, ни того, что у него нет дома.

Он был там сутки, и это были лучшие сутки в его жизни, и содержания в них не было никакого.

Обе эти вещи были верные, и вместе они не складывались, и он их не складывал. Он просто держал их обе.

Вечером он попробовал вернуться.

Он сделал всё как тогда: пришёл к ручью, сел на тот же камень, стал думать про то же самое.

Ничего не произошло.

Он просидел до темноты. Ноги затекли. Комары кусали, и он их чувствовал и хлопал. Мысли шли обыкновенные, вялые, и всё время сползали то на кашу, то на то, что завтра в кузню, то на спину, которая болела после Клина.

Он пробовал ещё три вечера подряд, и все три раза было то же самое: скучно, холодно и ничего.

На четвёртый он подошёл к делу с другого конца и стал повторять не мысли, а обстоятельства. Он вспомнил, что в тот день не ел с утра, — и не стал есть. Что была жара, — жары он устроить не мог, но выбрал полдень. Что был лишний час, — он выпросил дорогу в лавку и сбегал бегом.

Он просидел голодный до сумерек, и его от этого только замутило.

Тогда он понял, что позвать это нельзя.

Оно случилось само, и он не знал, отчего. Он перебрал всё, что было в тот день по-особенному, — дождь, жара, что не ел с утра, что был лишний час, — и ни одно не годилось, потому что дождь бывал и раньше и ничего не выходило.

Он не знал, как туда попасть.

Он знал только, что там был.

И оттуда, из того места, теперь тянуло — ровно, не сильно и не переставая, как ноет зуб.

Глава шестая. Пыль

После того лета он стал смотреть на всё.

Раньше он смотрел, когда садился смотреть. Теперь смотрел всегда: идя за водой, стоя в очереди в лавке, отгребая руду, засыпая. Это не стоило усилий и ничему не мешало, как не мешает слышать.

И он в этом окреп.

К осени он различал уже не три ступени, а шесть или семь. Он знал, что у коров с утра одно, а после выгона другое, и что разница держится до вечера. Что кузнец у горна и кузнец за столом — два разных человека, хотя лицо и голос одни. Что в лавке, где толкутся люди, густо и мутно, а на пустой дороге чисто и тонко, и что после лавки надо пройти шагов триста, прежде чем в голове уляжется.

Он проверял это по многу раз и почти не ошибался.

Это было единственное, в чём он не ошибался и никому не проигрывал, и он это знал.

Осенью он это ещё и проверил на людях.

В кузню его посылали часто, и он приноровился ждать во дворе, потому что кузнец не любил, когда стоят над душой. Стоя во дворе, он смотрел.

И увидел то же самое, что видел у тётки, только у другого человека и в другом доме.

У кузнеца прибывало. Не быстро — за пять или шесть дней; и по мере того как прибывало, он делался тише, короче в словах и всё чаще выходил на двор постоять. А потом что-нибудь случалось — не разберёшь что, любая мелочь, — и кузнец кричал так, что было слышно на три двора, и гнал всех вон, и потом полдня работал молча.