Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

А вдруг мы не вернёмся? Вдруг что-то случится, и мы не сможем забрать его? Вдруг он так и будет сидеть там, в темноте, и ждать, и ждать, и ждать, а я никогда не приду?

Я зажмурилась сильнее. Отогнала эту мысль. Нет. Мы вернёмся. Папа обещал. Папа всегда выполняет обещания. Завтра или послезавтра, или через неделю — но мы вернёмся. И Бублик снова будет со мной.

Слёзы всё равно потекли. Горячие. Тихо. Я уткнулась лицом в мешок, чтобы мама с папой не услышали. Плечи тряслись. В горле стоял ком.

— Бублик… — прошептала я в ткань. — Потерпи. Мы скоро вернёмся. Я обещаю.

Я плакала долго. Пока не уснула. И во сне я видела его. Моего плюшевого медведя с потёртым носом. Он сидел на моей кровати и смотрел в темноту.

И ждал.

Ждал, что я вернусь.

Глава 5. Следы на асфальте

Проснулась я от холода. Не от того, что замёрзла — куртка, которой меня укрыла мама, была тёплой, хоть и пахла чужим. Холод шёл изнутри. Как будто кто-то выключил внутри меня маленькую печку, которая всегда грела, даже когда было страшно.

Я открыла глаза. В подсобке было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь щель в заколоченном окне. Пахло мукой, пылью и бензином от движка. Он всё ещё гудел — тихо, монотонно, как старый холодильник.

Родители уже не спали. Папа стоял у двери, прижавшись ухом к щели. Мама собирала остатки еды в сумку — быстро, резко, как будто мы опаздывали на поезд. Только поезда теперь никуда не ходили.

— Что случилось? — прошептала я.

Папа поднял руку — замри. Я замерла. И тогда услышала.

Выстрелы.

Далеко. Где-то в глубине города. Сухие, отрывистые хлопки. Не как в кино — громкие, раскатистые. А тихие, почти игрушечные. Но от них у меня всё внутри похолодело. Потому что я знала: это не игрушки.

— Зачистка, — сказал папа одними губами. — Уходим. Сейчас.

Мы выскользнули через запасной выход. Утро было серым, как старая простыня. Небо низкое, тяжёлое, будто на город положили грязную вату. Ветра не было. Только тишина. И эти далёкие хлопки, от которых вздрагивали плечи.

Мы двинулись вдоль гаражей. Папа шёл первым, мама замыкала, я посередине. Я старалась ступать как можно тише, но гравий под ногами всё равно хрустел, и каждый хруст отдавался у меня в ушах громче выстрелов.

И тут я услышала другое.

Лай.

Собаки. Много. Где-то совсем рядом, за рядами гаражей. Они лаяли не переставая — хрипло, надрывно, с подвыванием. Как будто весь собачий мир сошёл с ума.

Папа остановился. Прислушался. И вдруг его лицо изменилось. Не стало спокойнее, нет. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на… понимание?

— Собаки, — прошептал он. — Слышите? Лают без остановки уже несколько часов. Я слышал их ещё затемно.

— И что? — мама нахмурилась. — Они же привлекут внимание. Эти твари их услышат.

— Именно, — папа почти усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но они лают с самого утра. И их не убили. Значит, собаки им не интересны. Животные — не цель. Не угроза. Их просто не замечают.

Я прислушалась. Собаки действительно лаяли так, будто их никто не трогал. Просто лаяли. На ветер. На сороку. На собственную тень. От страха. От того же самого страха, который сидел у меня внутри.

— Гаражный лабиринт — отличное укрытие, — продолжал папа. — А этот лай… это наш шумовой заслон. Пока они лают, наши шаги, наш шёпот, даже кашель — всё утонет в этом гаме. Идём. Быстро и тихо.

Мы двинулись вглубь гаражного лабиринта. Ржавые ворота, кучи хлама, старые покрышки. Узкие проходы, в которых едва можно было протиснуться вдвоём. Собачий лай становился громче, ближе, и я уже различала отдельные голоса. Высокий, визгливый. Низкий, хриплый. И тонкий, почти плачущий.

Мы вышли к ручью.

Вернее, к тому, что от него осталось. Мутный поток, забитый бутылками, пакетами, старыми досками. Пахло гнилью и сыростью. На берегу, на маленькой полянке, метались собаки. Штук пять или шесть. Худые, взъерошенные, с поджатыми хвостами. Они лаяли на всё подряд. На ветер, который шевелил мусор. На сороку, сидевшую на сухом тополе. Друг на друга. Просто так.

Одна — крупная, похожая на овчарку — заметила нас. Замолчала на секунду, насторожила уши. Потом заворчала, показав жёлтые зубы. Но не бросилась. Не подошла. Просто продолжила лаять, теперь уже в нашу сторону.

— Они не нападут, — тихо сказала мама. — Они тоже боятся. Им не до нас.

Я смотрела на собак. Они были как мы. Испуганные. Потерянные. Не понимающие, что случилось с их миром. Их лай — это был их крик. Единственное, что они могли сделать.

И вдруг сквозь лай прорвался другой звук.

Стон.

Человеческий. Тихий, прерывистый. Он доносился из-за кучи старых шин, сваленных у забора.

Папа замер. Мама прижала меня к себе. Я перестала дышать.

— Там кто-то есть, — прошептала я.

Папа сжал кулаки. Я видела, как на его лице борются страх и что-то ещё. Что-то, что было в нём всегда. То, что заставляло его подмигивать мне, даже когда он устал. То, что заставляло его обещать речку за пятёрку. Доброта. Человечность.

Он сделал шаг к шинам.

— Стой здесь, — бросил он нам с мамой. — Не шевелись.

И пошёл. Низко пригнувшись, перебегая от укрытия к укрытию. Я видела, как он скрылся за кучей шин. Слышала его голос — тихий, быстрый. И другой голос — слабый, сдавленный болью.

Мама держала меня за плечи. Её пальцы дрожали.

Папа вернулся быстро. Лицо у него было бледное, решительное.

— Мужчина. Ранен. Нога перебита. Кровь. Один. Зовут Сергей.

— Мы можем помочь? — спросила мама.

Папа посмотрел на неё. Потом на меня. Потом в сторону, откуда доносился лай собак и далёкие выстрелы.

— Попробуем, — сказал он. — Быстро.

Он сорвал с себя ветровку, разорвал её по шву. Достал из кучи мусора две доски, снял ремень. И снова ушёл к шинам. Мама побежала за ним. Я осталась стоять, вжавшись в стену гаража. Сердце колотилось где-то в горле.

Они вернулись втроём. Папа и мама тащили мужчину, подхватив его под руки. Он был в робе автомеханика, грязной и порванной. Лицо серое, в поту. На ноге — самодельная повязка из папиной ветровки, уже пропитанная