Помещица - Алёна Цветкова

Я отчётливо различала эти буквы, но мне и в голову не пришло задуматься, почему они не совпадают с именем моей матери.

Харита Игнатьевна выслушала меня до конца. Она безмолвно плакала, смотрела на меня с отчаянной болью и пронзительным чувством вины. Почти не шевелилась, только грудь вздымалась от беззвучных рыданий, а пальцы с силой раздирали несчастный платочек на лоскуты. И лишь когда я устала от длинной обличительной речи и замолчала, откинувшись на подушки, моя матушка тихо скрипнула стулом, меняя положение.

— Дорогая, — прошептала она сквозь слёзы, — мне так жаль… Я расскажу всё отцу…, и он примет решение…

— Отцу?! Какому отцу?! Мой отец умер, — напомнила я.

— Да-да, — прохрипела Харита Игнатьевна, поднимаясь со стула. И добавила шёпотом: — Конечно, дорогая. Ты во всём права… Во всём права…

Матушка выбежала из моей комнаты. А сиделка Груня, хмурясь больше обычного, протянула мне стакан с успокоительными каплями. После них меня всегда клонило в сон, и я засыпала. Но сегодня спать мне совсем не хотелось.

— Не надо, — попыталась отказаться я. — Я не хочу.

Но меня снова не услышали. Через несколько мгновений эта чёртова сиделка, прижав меня к постели всем телом, силой влила в рот горький отвар, заставив проглотить всё до капли. Ей было плевать на мои попытки вырваться, на крики и угрозы сделать так, чтобы она пожалела о своей жестокости.

ГЛАВА 7

— Она меня слышит? — мужской голос прорвался сквозь мутную пелену навязанного сна.

Я зло выдохнула. Ненависть к Груне бурлила во мне, как вода в кипящем чайнике. Хотелось прибить эту чёртову сиделку.

— Думаю, да, господин, — ответила она скрипучим старческим голосом, ещё сильнее распаляя мою ярость. Значит, она вовсе не немая, как я уже начала думать. Просто не считает нужным говорить со мной. — Но вряд ли она способна понять значение ваших слов. Такие больные только кажутся разумными, но на самом деле разума у них меньше, чем у младенца…

— Пётр Андреевич сказал, что ещё рано делать выводы, — мужчина явно был недоволен словами Груни.

— Поверьте, господин, — проскрипела эта гадина, — через мои руки прошло много сумасшедших… Я их с первого взгляда чую. Господь не даст соврать. К тому же ваша тёща…

— Замолчите! — перебил её мужчина, повышая голос. — Моя дочь совсем не похожа на мою тёщу. И если Пётр Андреевич сказал, что её фантазии могут быть вызваны обезболивающим лекарством, то я не вижу причин не верить его словам. И вам, Груня, настоятельно советую поступить так же.

— Простите, господин, — тут же повинилась старуха и замолчала.

А мужчина подошёл ко мне ближе, склонился надо мной и осторожно коснулся руки:

— Лариса, девочка моя, ты меня слышишь?

Я открыла глаза. Надо мной, глядя с беспокойством, тревогой и мягкой, ласковой отеческой любовью, стоял господин Кнуров. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что я никакая не его девочка и пусть он вообще держится от меня подальше, как до меня дошло…

— Отец?! — выдохнула я поражённо. Всё как-то сложилось: слова Хариты Игнатьевны о том, что отец примет решение, подслушанный разговор между ним и Груней.

Он сдержанно улыбнулся. Морщинки на его лице сложились лучиками в уголках глаз, превращая холодного и бесчувственного господина Кнурова, того, кто хотел воспользоваться моим бедственным положением ради своих грязных целей, в другого человека. В того, от взгляда которого становилось теплее в груди, того, кто казался родным и близким…

— Да, дорогая, это я. Рад, что ты меня узнала… Мама очень напугана твоим состоянием, говорит, что ты считаешь её кем-то другим…

А у меня в голове царил полный хаос. Картина нового мира, которую я выстроила в своём сознании, стремительно рассыпалась. Словно из искусно выложенной мозаики выпадали целые куски, превращая чёткий рисунок в набор непонятных пятен и линий.

Я ведь была уверена, что попала в пьесу… Настолько уверена, что даже не рассматривала иных вариантов.

— Я бесприданница?! — прошептала я еле слышно.

Радость на лице отца исчезла, словно кто-то взмахнул волшебной палочкой. Он поднялся и ответил тихо, но твёрдо:

— Прости, дорогая, но я всё равно не могу отписать угольную шахту твоей матери в качестве приданого. Это единственный источник дохода всей нашей семьи, и если я отдам её, то мы все останемся без гроша в кармане. А нам ещё поднимать твою сестру и брата…

Я нахмурилась. Я вообще перестала что-либо понимать. Какая ещё угольная шахта?!

Тем временем отец продолжал:

— Но я уже отписал тебе поместье… Я понимаю, что земли там негодные, даже ячмень не каждый год родит. К тому же после отмены крепостного права разбежались все крестьяне. Но это всё, что у меня есть… Прости, что не сумел дать тебе того, что ты заслуживаешь…

Он говорил ещё что-то: то ли уговаривал меня, то ли оправдывался перед собой или мной за то, что оставил дочь без достойного приданого. Но я его почти не слышала. Судорожно пыталась вернуть элементы мозаики на место, связать воедино разрозненные факты, которые оказались так далеки от моего представления о реальности.

Выходит, я не бесприданница, раз у меня есть поместье? Но ведь моё новое имя — Лариса Дмитриевна. Его так часто повторяли, обращаясь ко мне, что я уже почти к нему привыкла… И жених этот… И рана на лице…

Нет, мать с другим именем я как-то могла уложить в свои представления о новой реальности. Но угольная шахта и отец, который почему-то не умер, никак не укладывались — выпадали из бытия, как лишние шестерёнки из часового механизма…

Наверное, что-то отразилось на моём лице, потому что вмешалась старуха:

— Господин, вам лучше уйти… Госпоже надо отдохнуть. Ей слишком сложно понять то, что вы говорите…

И в этот раз она была права…

— Да, конечно, — кивнул отец и послушно отступил назад, выходя из круга света от горевшей в моём изголовье свечи. Пламя взметнулось, и я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Этот мужчина, считавший себя моим отцом, плакал…

— До завтра, дорогая, — попрощался он сдержанно, так и не пропустив выступившую влагу в голос. Но я-то знала: сухие слова совсем не означают «сухие» чувства. Я ведь сама была такой