Быль или небыль - Рита Хоффман

– Нашел. Но забывать стал. Ни дома не помню, ни радости. Только землю, тяжесть, что на грудь давила. Собак. Так плохо без них.

– Я должен был тебя защитить. И тебя, и матушку, – выпалил Владимир и снова почувствовал себя мальчишкой, запертым в неповоротливом теле. – Мне с тех пор никогда так страшно не было, а повидал я всякого.

– Сожалеть до самой смерти можно, да только это не изменит ничего. Сбрось этот груз, прости себя и иди дальше. Я-то тебя давно простил.

– Мирослав…

Повернулся, уставился на ронявшего слезы Лёна. В горнице стояла тишина, только тяжело дышал Рыж, сжавший кулаки так, что побелели костяшки.

Мальчишка придвинул к Владимиру блины и смотрел на него большими, еще по-детски распахнутыми глазами. К нему никто не пришел. Мать-ведьма лишила его не только нормальной жизни, но и защиты рода.

«Заберу. Даже если придется от Рыжа уехать, все равно заберу», – решил Владимир. Он больше не сомневался.

Утро наступило поздно – встреча с мертвыми забрала все силы. Владимир лежал на плаще у печи и смотрел в потолок. Уже понял, что Рыж увел мальчишку обратно в приют, пока Лён спал. Расставаться с другом не хотелось, но поделать Владимир ничего не мог – дал себе слово, а забирать обещания, данные в такие ночи, нельзя.

– О чем думаешь? – С печи свесился лохматый Лён.

– О том, что нам с тобой придется без Рыжа дальше обходиться. И без остальных тоже.

– Справимся.

– Больно ты беспечен. Охотиться впятером всяко лучше, чем вдвоем.

– Втроем, – поправил Лён. – Обучим мальчишку, он смышленый.

– Худой, даже меч не удержит.

– Стрелять из лука будет.

Лён спрыгнул с печи, потянулся, оглядел горницу. Подумал, присел на корточки и спросил:

– Как звать его будем?

– Не знаю, – проворчал Владимир. – Иван?

– Глупость какая! Ты бы сына своего Иваном назвал?

– А почему нет? Может, он свое имя скажет, когда придет время.

– А до той поры мы его «эй ты» звать будем? – Лён покачал головой. – Давай по справедливости: мы решили взять его с собой, так пусть и носит наши имена.

– Лён-младший? – Владимир не сдержался и фыркнул, усаживаясь.

– Владлён, – выпалил Лён. – Всегда рядом с ним будем, даже…

– Нет такого имени. И звучит как гриб какой-то.

– Сам ты гриб! Раз у него два старших будет, так пусть и носит наши имена! А в старости все свое добро ему передадим.

– Какое добро? Лошадей и мечи? – Владимир хмыкнул. – Или плащи драные?

– Хорошее имя, необычное, – продолжал стоять на своем Лён.

– Не ложится на язык.

– Ты медведь упрямый!

– А ты мальца на новые страдания обрекаешь таким именем!

– Так придумай получше!

Владимир поднялся, провел пятерней по волосам, задумался. Защиту свою мальчишке пообещать таким именем – мысль хорошая, но звучит оно до того плохо!..

– Владлен, – тихо выдохнул он.

Лён почесал отросшую щетину и нехотя сказал:

– Звучит и правда лучше. Но я чувствую себя обиженным.

– А ты не обижайся. – Владимир хлопнул друга по плечу. – Пойдем, нужно забрать мальчишку, пока он окончательно в людях не разочаровался. Подумал, поди, что взяли его поиграться, а утром в приют вернули. Ну и козлы мы в его глазах сейчас.

– Вернул-то его Рыж, – заметил Лён, выпрямляясь. – Так что козел только он.

– Так ему в лицо и скажешь, когда прощаться будем.

Собирались споро: набили едой сумки, лучины поделили, оставили Рыжу достаточно всего, что могло понадобиться в пути. Сердце у Владимира было, конечно, не на месте, но что поделать? Не то Лён его убедил мальца забрать, не то встреча с братом меж Явью и Навью, но уехать и оставить его в приюте он просто не мог.

Дверь тихо открылась, Владимир резко развернулся и встретился взглядом с Рыжем. Тот стоял на пороге, хмурил кустистые брови и выглядел что твой разгневанный батя.

– Куда это вы собрались?

– Дело такое, – торопливо начал Лён, – мы покумекали и решили, что дальше наши дорожки расходятся. Не хочешь еще одного желторотого птенца воспитывать? Понимаем, довольно с тебя. Но мы…

Рыж угрожающе насупился и стал наступать на Лёна. Владимир хотел было встать между ними, но Рыж вдруг прорычал:

– Такого вы обо мне мнения? Решили, что сердце у меня каменное? Или что я слишком стар, чтобы еще одного щенка на лапы поставить? Так хрен вы угадали, ясно?

В горницу робко вошел мальчишка. Довольный, румяный, с большущим калачом в руках и перепачканным чем-то сладким лицом. И одежки на нем были новые: грубая рубаха, сапожки, отделанные кожей штаны, чтоб сберечь самые важные места. Плечи покрывал сшитый по размеру плащ. Черный.

– Чтоб я сдох… – выдохнул Владимир.

А Лён ничего не сказал, сгреб Рыжа в охапку, звонко чмокнул в лысую макушку, за что тут же получил тычок под ребра.

– Еще сопли разведи, – проворчал Рыж.

– Все монеты истратил? – сдерживая улыбку, спросил Владимир.

– До последней.

– Значит, пора ехать. – Лён подхватил седельную сумку. – Владлен, поедешь со мной!

– Влад… кто? То есть себя вы в имени упомянули, а калачи ему я покупал?!

Владимир вышел из избы и потрепал мальчишку по волосам. Никогда ему не было так хорошо. Так спокойно.

Он улыбался.

День урожая

Прижавшись к неподатливым губам, он вобрал в себя искру жизни, еще теплившуюся в хладном теле, и проглотил ее.

Щекоткой по горлу, а потом – дальше, вниз, туда, к самой сути, к самому главному, чтоб слиться с ним, удвоить силу.

По-звериному принюхавшись, он уловил запах страха и двинулся к темной ложнице. Бояться ему было нечего – таким могучим он давно себя не чувствовал. Скрипели половицы, пел заунывную песню ветер, дрожал человек, спрятавшийся в углу.

Лицо его перекосило от ужаса, светлые волосы налипли на потное лицо.

Девица.

Он мог отпустить ее, мог сделать вид, что не заметил скорчившуюся фигурку, но ее сила манила, пахла медом и орехами. Не гнилью смердело от девчонки, а добротной, крепкой волшбой.

– П-пощади… – пробормотала она, выставив руки перед собой. – Пощади!

Когда он обнял ее, девица расплакалась. Хрупкое тело дрожало, а сердце билось как у птички. Все они одинаковы, когда со смертью лицом к лицу встречаются: пропадает спесь, будто ее и не было, от заносчивости ни следа не остается.

– Что же ты, сестрица, – хрипло сказал он, нежно убирая влажные пряди с красивого лица. – Неужто не узнаешь меня?

И в то мгновение, когда ее глаза расширились, когда на дне черных провалов зрачков появилось узнавание, он вонзил в белое горло нож