Реконкиста - Иван Алексин

Ага, насторожился, Шехзаде. Откуда ему хороших новостей ждать? Сам изгнанник, на османском престоле крепко его единокровный брат сидит. И, что характерно, о беглеце не забывает. Ко мне уже дважды за это время послы из Истамбула приезжали. И если в первый раз молодой повелитель Османской империи лишь угрожал, обещая в случае отказа выдать беглеца, раскатать по брёвнышку всю Москву (и где он эти брёвнышки искать собрался? У меня почти вся столица кирпичными стенами на бетонном фундаменте стоит), то во второй предложил за беглого царевича целую кучу денег.

Вот и насторожился Мехмед, справедливо полагая, что и в этот раз я ему ничего хорошего не сообщу.

— Послы от султана Османа в Москву прибыли, — решил не разочаровывать я его. А что? Во главе моих раскладов, конечно, стоит Кёсем-султан; женщина хваткая, сумевшая на четверть века взять бразды правления империей в свои руки, но и с будущим султаном необходимо нормальные отношения наладить. Так пусть помнит, кому своей жизнью обязан и кто, на богатые посулы не польстившись, его на лютую казнь не выдал. Для этого я Мехмеда и спасал, что мне лояльный правитель в Османской империи на ближайшие десять лет нужен.

— Опять он за меня выкуп заплатить обещает? — сразу побледнел тот.

— Да нет, — небрежно отмахнулся я. — Твой брат уже понял, что я своего гостя ни за какие богатства не выдам. Не по-русски это, беглеца, попросившего у тебя защиты, за злато на погибель отдавать. Господь нас другому учит.

Ага, скривился. Не понравилось когда тебя беглецом называют. Но из песни слов не выкинешь. Беглец ты и есть. И своей жизнью мне обязан.

— Султан теперь наоборот, просит, чтобы я тебя у себя в гостях подольше придержал. Прояви, мол, к моему брату Мехмеду такое радушие, чтобы у него и в мыслях не было обратно в Порту вернуться. А чтобы мне тебя содержать не в тягость было, по 50 тысяч дукатов каждый год платить готов. Побольше, между прочим, чем сто лет назад платил султан Баязед II римскому папе за то, что тот его брата из Рима не выпускал, — усмехнулся я. — Любит тебя Осман. Большую сумму, чтобы тебе в Москве вольготно жилось, заплатить готов. А мне деньги очень нужны. Столько сделать нужно, никакой казны не хватает, — сокрушённо покачал я головой. — Я если, паче чаяния ты, шехзаде, скончаешься ненароком, то твой единокровный брат сразу 200 тысяч дукатов на поминки прислать готов. Причём прямо сейчас, ещё до твоей смерти. И главное мне никакого урона чести, если ты к примеру занедужишь и от той хвори умрёшь.

— Велик соблазн, — ещё больше побледнел шехзаде.

— Велик, — согласился я с ним. — Настолько велик, что даже ближникам своим, что возле сердца держу, веры нет. Как думаешь, долго Сефер Герай будет раздумывать, если султан за твою голову ему этакое богатство предложит да бейлербеем в какой-нибудь процветающей провинции назначить пообещает? — я сделал паузу и, не дождавшись ответа, продолжил: — Вот и я бы на его месте долго бы не думал. Здесь он хоть и хан, но большой власти не имеет и в золоте не купается.

Я замолчал, с интересом наблюдая за юным турецким принцем. Четырнадцать лет. Совсем мальчишка ещё. Вот только не нужно забывать, что если удастся провернуть колесо истории, этот мальчик станет правителем могущественного государства являющегося одним из злейших врагов моей страны. И православной кровушки за века противостояния этот враг прольёт изрядно.

— Что ты хочешь?

Хороший вопрос. Прямолинейный. Без всех этих словесных кружев, что так любят на Востоке. Я ещё в нашу прошлую встречу заметил, что Мехмед не умеет их плести. Ну, что же. Попробую и я напрямую ответить. Полтора года на чужбине должны были сделать принца сговорчивее. Да и Сефер Герай даром времени не терял, всё это время намекая своему гостю, что без помощи московского царя Мехмеду на турецкий престол не взойти. Так что не должен мальчишка так просто от моего предложения отмахнуться.

— Я хочу, когда ты станешь султаном, заключить с тобой мир. Мы враги. Но зачем мы враги? Что забыла Османская империя здесь, на Севере?

— Крым.

— Крым, — фыркнул я, попробовав на вкус это слово. — А зачем он вам?

— Он наш, так как крымский хан признал над собой власть повелителя.

— Это так, — признал я очевидное. — Вот только хан сидит в Кефе, не смея даже носа за городские стены высунуть, а в крымских степях хозяйничает калмыцкая конница. Под вашей властью лишь несколько городов, на которые каждый год совершают набеги казаки. Тяжёлая ноша, которая обходится слишком дорого Блистательной Порте.

— Слишком дорого? — приподнял бровь шехзаде, добавив в голос иронии.

— А ты сам подумай, Мехмед. Татары утратили контроль над Степью, а крымские города из-за рыскающих по морю казацких чаек лишились возможности торговать с метрополией. Из Крыма больше не везут в Истамбул ни рабов, ни зерна, ни кожи. Да почти ничего не везут! И, вместе с тем, вы каждый год вынуждены посылать туда войска, теряете потопленные казаками корабли, тратите на всё это много денег. Если ты не в силах удержать какие-то земли и борьба за них обходится тебе слишком дорого, не лучше ли от них отказаться, чтобы сосредоточить свои усилия на более достойной цели?

— Отказаться⁈ — вскинулся юноша, сверкнув глазами. — Ты хочешь, чтобы я начал своё правление с такого позора⁈

— Это не будет позором, если ты получишь достойный выкуп, — хмыкнул я в ответ. — И если крымские города будут платить тебе дань, скажем, в течении десяти лет. Это значительно более почётные условия, чем смог добиться твой великий прадед, Сулейман за отказ от притязаний на Астраханское ханство. Ведь он не получил ничего.

— Ты настолько уверен, что я стану султаном? — решил перевести разговор на другую тему шехзаде. Хорошо. Не буду торопить с ответом. Пусть подумает об этом на досуге. Времени у нас ещё много. — К чему этот торг, если я сижу здесь, в Касимове, а не в Истамбуле?

— Ты по-видимому забыл о моём предсказании, шехзаде. Султан Осман скоро