Имперский повар 6 - Вадим Фарг

Час спустя, когда бутылка опустела, а список для Доды был почти готов, разговор сам собой ушёл в сторону.

Я откинулся спиной на диван, вытянув ноги. Света сидела рядом, по-турецки, вертя в руках бокал.

— Знаешь, Свет… — начал я, глядя на игру рубиновой жидкости на свету. — Иногда мне кажется, что я жонглирую гранатами. Причём у половины выдернута чека.

Она повернула голову, внимательно глядя на меня.

— Ты про Алиевых?

— Про всех. Фатима со своим наследством, которое тянет на дно. Яровой, который улыбается, а сам точит нож. «Гильдия» эта бесполезная, предатели в аристократических шмотках… А я ведь просто повар. Я просто хочу кормить людей. Чтобы они ели нормальную свинину, а не химию Зубовой. Чтобы они знали вкус настоящего хлеба. А вместо этого я занимаюсь шпионажем, интригами и войной кланов.

Сделал большой глоток, чувствуя, как терпкое вино обжигает горло.

— Может, я зря всё это затеял? Может, стоило остаться в Зареченске, жарить котлеты для дальнобойщиков и жить спокойно?

Света поставила бокал на пол. Она придвинулась ближе и мягко коснулась моей руки.

— Ты не только кормишь, Игорь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты меняешь их мир. Ты видел сегодня глаза оператора? Ты даёшь людям что-то настоящее в мире, который насквозь прогнил от фальши и магии.

Она сжала мою руку.

— Лейла… она держится только на тебе. Ты для неё сейчас единственный якорь. Если ты уйдёшь, она сорвётся. Настя, Даша, твои ребята на кухне, они все верят в тебя. Я верю в тебя. Мы все держимся на тебе, Белославов. Ты стержень. Если ты сломаешься, вся эта конструкция рухнет.

Я посмотрел ей в глаза. В них не было продюсерского расчёта, не было желания выжать из меня рейтинг. Там была вера. И… что-то ещё.

— Я справлюсь? — спросил я, чувствуя себя мальчишкой, который спрашивает у мамы, не страшно ли под кроватью.

— Ты справишься, — кивнула она. — А если начнёшь падать, я подхвачу. Или пну, чтобы летел в нужную сторону.

Я слабо улыбнулся.

— Пинок — это надёжнее. Спасибо, Свет.

Мы замолчали. Тишина в номере стала мягкой и уютной. Цифры в каталогах начали расплываться перед глазами. Усталость, которую я отогнал вином и работой, вернулась с удвоенной силой.

— Давай ещё пароконвектомат выберем… — пробормотала Света, снова открывая ноутбук. — Мне говорили, что этот дороже, но…

Её голос становился всё тише, медленнее. Я видел, как её веки тяжелеют. Она моргнула раз, другой, пытаясь сфокусироваться на экране. Потом её голова качнулась и плавно опустилась мне на плечо.

— Да… — выдохнула она сонно. — Он… надёжнее…

Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула прямо так, сидя на полу, уткнувшись носом в мою рубашку.

Я осторожно, стараясь не разбудить, закрыл ноутбук и отставил его в сторону. Сил переносить её на кровать у меня не было. Да и будить не хотелось. Дотянулся до пледа, лежавшего на спинке дивана, и укрыл нас обоих. Подтянул подушку.

Вино, чертежи и тишина. Странный набор для счастья, но сейчас мне больше ничего не было нужно.

Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос.

Завтра будет новый бой. Завтра Дода потребует отчёт, Зубова придумает новую гадость, а Синдикат, возможно, сделает свой ход.

Но это будет завтра. А сегодня… сегодня здесь просто тепло.

Иногда, чтобы не сойти с ума от грохота войны, нужно просто помолчать рядом с тем, кто тебя понимает. И это, пожалуй, самый важный рецепт, который не запишешь ни в одну кулинарную книгу.

Глава 23

Чужая кухня — это как чужая женщина. Смотреть можно, восхищаться можно, а вот трогать, переставлять баночки и указывать, где что должно лежать, чревато получением сковородой по наглой рыжей морде. Ну, или в моём случае — по вполне человеческому лицу.

Пётр Семёнович Верещагин, мэтр местной кулинарии «Старого Света» и человек, чья репутация была твёрже гранитной набережной, стоял у раздаточного стола.

Вокруг него суетились су-шефы. Они двигались по струнке, не издавая лишних звуков. Кафель блестел, ножи лежали параллельно друг другу. Храм классики. А я в этом храме был то ли еретиком, то ли пророком новой веры.

— Добрый вечер, Игорь, — Верещагин протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие. — Рад, что вы приняли приглашение.

— Пётр Семёнович. Отказать вам было бы глупостью. К тому же, я давно хотел посмотреть, как работают легенды.

Света стояла чуть в стороне. В руках у неё была камера, но она не лезла в лицо, не просила «сделать ручкой» и не командовала. Мы договорились: никакой постановки. Это не шоу «Империя Вкуса» с его криками и спецэффектами. Это документальная хроника. Два шефа, одна кухня, один ужин.

— Я слышал, вы учите людей готовить без магии, — Верещагин жестом пригласил меня к центральному столу, где уже лежала заготовка. — Смело. Для многих здесь это звучит как призыв ходить без штанов.

— Штаны — это социальная необходимость, Пётр Семёнович, — усмехнулся я, закатывая рукава кителя. — А магия в еде зачастую просто костыль. Вы же не станете спорить, что если продукт дерьмо, то никаким «Поцелуем Феи» его не спасти.

— Грубо, но верно, — старик чуть улыбнулся в усы. — Однако искусство — это симбиоз. Зачем отказываться от инструментов, которые нам даны?

— Симбиоз — это когда одно дополняет другое, — парировал я, подходя к столу. — А когда магия заменяет вкус продукта, когда вместо наваристого бульона люди хлебают кипяток с порошком «Куриный дух» — это уже паразитизм. Давайте покажем им разницу. Или единство. Как пойдёт.

На столе, на ледяной крошке, возлежала стерлядь. Царская рыба. Длинный нос, костяные жучки вдоль хребта, хищный и одновременно благородный вид. Она смотрела на меня мутным глазом, словно спрашивала: «Ну и что ты мне сделаешь, выскочка?»

— Осетровые, — вздохнул я с ностальгией. — Капризные, скользкие, словно чиновник перед налоговой проверкой.

Верещагин хмыкнул, оценив сравнение.

— Приступайте, коллега. Покажите ваш «натуральный» класс.

Я кивнул. Стерлядь была хороша, свежая, упругая. Но покрыта той самой слизью, которая может испортить любое блюдо, превратив его в сопливое нечто. Я взял миску с крупной каменной солью. Не жалея, зачерпнул горсть.

— Соль здесь не для вкуса, — пояснил я, работая на камеру, но глядя только на рыбу. — Соль здесь как наждак.

Я с силой провёл ладонью по тёмной спине рыбы. Раздался характерный звук — ш-ш-шух. Жёсткий, неприятный и скрежещущий. Слизь под солью сворачивалась, превращаясь в серую пену. Я тёр рыбу, как трут