Имперский повар 6 - Вадим Фарг

— Как миленький! — выдохнула Настя. — Обиделся. Голос такой несчастный был, я чуть сама не разрыдалась. Но если мы скажем ему сейчас, сюрприза не будет.

Она хлопнула в ладоши, привлекая внимание персонала.

— Так, народ! У нас режим «Военная тревога». У вас десять часов. Закрываемся на спецобслуживание! Табличку на дверь!

— А как же выручка? — робко пискнула новая официантка.

— К чёрту выручку! — рявкнула Настя, срывая с себя фартук. — У брата премьера!

На заднем дворе уже фырчала «Газель» Николая Грома. Фермеры, кряхтя, грузили коробки. Даша выскочила на улицу, на ходу застёгивая пуховик.

— Мясо взяли?

— Обижаешь, дочка! — прогудел Степан, легко закидывая в кузов половину туши. — Лучший отруб. Свечин таким бы подавился от зависти.

— Соленья? — Настя бегала вокруг машины с планшетом. — Вовчик, ты свои ножи взял? Кирилл, ты за рулём, ты у нас самый спокойный, гнать не будем, но долететь должны к утру!

Вовчик, пыхтя, тащил ящик с инструментами.

— Настя, а если он нас уволит за самоуправство?

— Не уволит, — усмехнулась Даша, запрыгивая в кабину. — Сначала накормим, потом напоим, а потом он будет плакать от счастья. Это военная операция по доставке тепла, Вова. Пленных не брать!

Мотор взревел. Старенький грузовичок, чихнув выхлопом, рванул с места, поднимая снежную пыль. Зареченский конвой выдвинулся на Стрежнев.

* * *

Я не знал, что происходит в Зареченске. Я знал только, что у меня на кухне есть пыль. Микроскопическая, невидимая глазу нормального человека, но я её видел. Или придумывал, чтобы не думать о другом.

— Стоп! — мой голос хлестнул по ушам.

Су-шеф и три официанта замерли.

— Что это было, Серёжа? — я подошёл к молодому официанту.

Парень побледнел.

— Что… что было, шеф?

— Ты прошёл так, словно у тебя к ногам привязаны гири. Или ты слон?

— Нет, шеф…

— В этом зале акустика, как в оперном театре, — я говорил тихо, но каждое слово падало камнем. — Гость должен слышать музыку, звон бокалов и голос собеседника. Он не должен слышать, как ты шаркаешь подошвами. Ты должен плыть. Ты — тень, которая приносит счастье и еду. Понял?

— Понял, шеф.

— Ещё раз. Пройди от станции до третьего столика. Бесшумно.

Серёжа пошёл. Он старался так сильно, что вспотел.

— Плохо. Ещё раз.

Я гонял их час. Потом я переключился на кухню. Я заставил перемывать уже чистую посуду, потому что на одном бокале нашёл след от высохшей капли воды.

— Это не помытый бокал, — внушал я посудомойке, пожилой женщине, которая, кажется, уже начала молиться. — Это линза, через которую гость смотрит на мир. Если линза грязная, мир кажется ему дерьмом. А если мир — дерьмо, то и еда будет невкусной. Вы хотите, чтобы моя еда была невкусной?

— Нет, господин Белославов! — хором ответила кухня.

Я сублимировал, переплавлял обиду и одиночество в перфекционизм. Это было топливо, на котором я работал в прошлой жизни, и оно до сих пор отлично горело.

Ярость — отличная приправа, если уметь её дозировать.

К вечеру персонал меня ненавидел. Но столы стояли по линейке, стекло сияло так, что на него было больно смотреть, а заготовки в холодильниках были разложены с педантичностью патологоанатома.

Света заехала около девяти вечера. Она была румяная с мороза, в красивой шубке.

— Игорь, ты как? Выглядишь… напряжённым.

— Я в порядке, — буркнул я, протирая столешницу. — Просто готовлюсь.

— Ты звонил сестре?

— Звонил.

— И?

— У них дела. Не приедут.

Света нахмурилась. Она подошла и положила руку мне на плечо.

— Ты же знаешь, что это просто бизнес. Они тебя любят.

— Конечно, — я сбросил её руку, слишком резко, и тут же пожалел. — Извини. Нервы. Всё нормально, Света. Правда. Я привык работать один. Так даже проще. Никто не путается под ногами, никто не ноет. Только я и кухня. Идеальный брак.

Когда она ушла, я закрыл двери.

В огромном зале выключили основной свет. Осталась только дежурная подсветка и уличные фонари, свет которых пробивался через витринные окна.

Я подошёл к стеклу.

На улице бушевала метель. Тот самый «Генерал Мороз», о котором говорил Рат. Снег летел горизонтально, закручиваясь в воронки. Город утопал в белой мгле.

В отражении тёмного стекла я увидел себя.

Но это был не Игорь Белославов — молодой, жилистый, с дерзким взглядом.

На меня смотрел уставший сорокалетний мужик. С мешками под глазами, с жёсткой складкой у губ. Арсений Вольский. Человек, который добился всего и остался ни с чем.

— Ну здравствуй, — шепнул я отражению. — Давно не виделись. Вернулся?

Отражение молчало.

Внезапно гудение холодильников за спиной прекратилось. Погас дежурный свет. Мигнули и потухли фонари на улице.

Весь квартал погрузился в абсолютную, ватную тьму. Тишина стала давящей. Я слышал только своё дыхание и завывание ветра за стеклом.

Авария? Диверсия?

Я достал телефон, включил фонарик. Луч выхватил из темноты холодные стальные поверхности моей кухни.

Холодильники.

Они молчали. Температура внутри камер медленно, но верно начнёт ползти вверх. Там мяса на целое состояние. Заготовки на открытие. Соусы, которые варились двое суток.

До открытия двенадцать часов.

— Ну что ж, — сказал я в темноту, чувствуя, как внутри поднимается не страх, а холодная, злая решимость. — Добро пожаловать на премьеру.

* * *

Темнота рухнула.

Это произошло ровно за четыре часа до момента, когда я должен был распахнуть тяжёлые дубовые двери бывшего Имперского банка перед всей элитой Стрежнева. Сначала мигнули лампы под потолком, словно подмигивая мне на прощание. Затем жалобно пискнули и затихли конвектоматы, в которых доходили утиные грудки. Гудение вентиляции, к которому мы привыкли как к шуму крови в ушах, оборвалось, и на кухню навалилась оглушающая тишина.

Авария на подстанции. В разгар метели.

Я стоял посреди самой современной кухни в городе, напичканной электроникой на миллионы, и понимал, что сейчас это просто груда бесполезного холодного железа. Индукционные плиты остывали. Умные холодильники начинали медленно, но верно терять холод.

Обычно в такие моменты люди орут, швыряют тарелки или рвут на себе волосы. Но мой внутренний предохранитель просто перегорел, и вместо паники включился режим абсолютного, мертвенного холода. Я чувствовал себя ледяной статуей.

Грохот за спиной заставил всех вздрогнуть.

Молоденький стажёр, кажется, его звали Паша, в темноте задел локтем сотейник с горячим соусом демиглас. Соус растёкся по стерильному кафелю бурой лужей. Парень замер, вжав голову в плечи, ожидая, что сейчас я его убью. Или уволю. Или сначала уволю, а потом убью.

Я медленно повернулся к нему. В полумраке, подсвеченном только тусклым светом уличных фонарей из окон, моё лицо, наверное, выглядело жутко.

— Павел, — мой голос прозвучал тихо, вкрадчиво, почти ласково. —