Игры Ариев. Книга пятая - Андрей Снегов

Она улыбалась — широко, открыто, почти озорно. Это была улыбка для публики, еще один элемент спектакля. Но в ее глазах я увидел нечто иное — усталость и облегчение от того, что церемония подходит к концу.

Я широко улыбнулся, подхватил Веславу на руки и пошел сквозь толпу, которая по древней традиции давала нам советы, от которых мы краснели, несмотря на то что уже давно не были неопытными детьми.

Гости расступались, образуя живой коридор. Они смеялись, хлопали меня по спине и выкрикивали пожелания — одно непристойнее другого. Советы сыпались со всех сторон — как держать жену, как ласкать ее, как доставить ей удовольствие, как зачать наследника в первую же ночь.

— Не торопись, княжич! Женщины любят терпеливых!

— Да какое там «не торопись»! Молодость горяча, пусть насладятся страстью!

— Главное — нежность! Помни о нежности!

— К черту нежность! Покажи ей, кто хозяин в доме!

Я шел к выходу из зала, прижимая к себе Веславу, и чувствовал, как горят мои щеки. Толпа провожала нас до самых дверей. Гости теснились у выхода, не желая упустить возможность бросить вслед еще один совет, еще одно пожелание, еще одну сальную шутку.

И вот наконец — двери. Тяжелые дубовые створки, украшенные резьбой и позолотой. Стражники в парадных доспехах распахнули их перед нами, и мы оказались в тихом, полутемном коридоре. Я шел вперед, держа Веславу на руках. Шел, словно на эшафот.

Опочивальня была приготовлена заранее. Роскошные покои, украшенные в традиционном старинном стиле — тяжелые занавеси на окнах, толстые ковры на полу и свечи в бронзовых канделябрах. Их пламя отражалось в зеркалах, развешанных по стенам, множилось и дрожало, создавая атмосферу интимности. На столике у кровати стояли графин с вином, два бокала и ваза с фруктами — традиционное угощение для первой брачной ночи.

Когда двери опочивальни захлопнулись за спиной, я поставил Веславу на пол и с тоской посмотрел на огромную кровать, установленную в центре комнаты. Она была монументальной. Резное изголовье из темного дерева, украшенное гербами обоих родов. Балдахин из тяжелого бархата темно-синего цвета, расшитого серебряными звездами. Горы подушек в шелковых наволочках, тонкая атласная простынь, откинутая в сторону с приглашающей небрежностью.

Веслава отошла к окну и смотрела в темноту за стеклом. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне лунного света — стройный, изящный и притягательный. Она стояла неподвижно, и я не мог прочесть ее мыслей, не мог угадать ее чувств.

Тишина между нами сгущалась с каждой секундой. Она становилась почти осязаемой, давящей, тяжелой как камень. Я знал, что должен что-то сказать, что-то сделать, как-то разрядить это напряжение. Но слова не шли на язык.

Что я мог ей сказать? Что не хочу этой ночи? Что каждая клеточка моего тела противится близости с ней? Что, закрывая глаза, я буду видеть другое лицо, представлять другое тело, шептать другое имя?

Я сел на кровать и начал раздеваться.

— Поцелуй меня так же страстно, как несколько минут назад! — попросил я и закрыл глаза.

Глава 18

Обет мести

Я встал с кровати медленно, ощущая странную опустошенность в груди — словно кто-то выскоблил оттуда все живое, оставив лишь зияющую пустоту. Любовный марафон наконец завершился. Я провел его с законной супругой, зажмурив глаза и представляя совсем другое лицо, другое тело, и другой голос, шепчущий мое имя в темноте душной опочивальни. Ночь притворства и лжи оставила на душе липкий осадок отвращения к самому себе.

Тусклый свет едва пробивался сквозь тяжелые бархатные занавеси, превращая роскошное убранство опочивальни в декорации к какой-то мрачной театральной постановке.

Я подошел к высокому стрельчатому окну, оперся ладонями на холодный мраморный подоконник и уставился на затянутое тучами небо. Камень был ледяным, и его холод приятно охлаждал разгоряченную кожу, немного отрезвляя после бессонной ночи.

Серая хмарь за окном встретила меня холодным равнодушием — осеннее небо нависало над миром тяжелым свинцовым одеялом, не пропуская ни единого солнечного луча. Первые капли дождя ползли по толстому стеклу, оставляя на нем кривые извилистые дорожки.

Девять рун на моем левом запястье тускло мерцали в полумраке комнаты, отражаясь в оконном стекле призрачными всполохами. Девять священных символов, вытравленных на коже расплавленным золотом рунной силы — невероятная мощь для человека моего возраста. Сила, которая могла сокрушать стены крепостей и повергать армии. Но даже она не могла заполнить ту бездонную пустоту, что разверзлась в моей груди минувшей ночью.

За спиной послышался шорох шелковых простыней, и я невольно напрягся, хотя и не подал виду.

— Ты хороший любовник, Олег, — проворковала Веслава из глубины огромной кровати. — Страстный и выносливый. Жаль, что я не могу получить от этого никакого удовольствия. Физического, я имею в виду.

Я не обернулся. Продолжал смотреть на серое небо, на медленно ползущие капли дождя, на мокрые черепичные крыши сторожевых башен Псковского Кремля. Того самого Кремля, который скоро будет принадлежать мне. Того самого Кремля, в подземелье которого я провел самую страшную ночь в своей жизни — ту проклятую ночь, когда Апостольный князь Игорь Псковский хладнокровно убил мою семью на моих же глазах.

— Я отношусь к числу тех немногих женщин, для которых плотская близость — всего лишь механический процесс, лишенный какого-либо удовольствия, — продолжила Веслава. — Откровенно говоря, он мне даже противен — этот процесс. Настойчивые прикосновения к моему телу, запах мужского пота, эти отвратительные звуки и телодвижения… Но долг есть долг. Род должен продолжиться, и мы оба знаем, какова цена нашего соглашения.

Я не ответил, потому что чувствовал себя омерзительно. Любить Веславу — все равно что любить изысканную фарфоровую куклу в человеческий рост. Она была столь же холодна и безэмоциональна, как те дорогие статуэтки тонкой работы, что украшали мраморную каминную полку в углу опочивальни.

Идеально красивая — с точеными чертами аристократического лица, с безупречной фигурой, с шелковистой кожей и густыми волосами. Идеально расчетливая — ни одного лишнего слова, ни одного непродуманного жеста. И идеально бездушная — как механизм часов, работающий с безупречной точностью, но лишенный даже намека на тепло живого существа.

Всю прошедшую ночь я представлял на ее месте Забаву. Каждый раз, когда закрывал глаза и позволял себе погрузиться в ощущения, видел перед мысленным взором золотистые волосы вместо русых, горящие страстью глаза вместо ледяных и равнодушных, живую искреннюю улыбку вместо застывшей маски вежливости.

А теперь, утром, я чувствовал себя жеребцом-производителем